Андрей Борисович Земляной Борис Львович Орлов 
Рокировка

Рокировка – 1

«Земляной А., Орлов Б. «Рокировка»»: Издательство ACT; Москва; 2016
ISBN 978-5-17-096324-9
Аннотация

Погибнуть с честью, исполняя свой долг, это иногда не конец, а лишь начало новой истории. Истории, в которой уже не будет Третьего рейха, сожженного Берлина, не будет испепелённых Хиросимы, Нагасаки и Токио… А что будет?

Андрей Борисович ЗЕМЛЯНОЙ
Борис Львович ОРЛОВ
РОКИРОВКА

1

— И-и, твою! — Человек на экране передвижного командного пункта двигался неторопливо, словно прогуливался, но бесстрастные датчики уже засекли на его теле два десятка килограммов тротила и электронное устройство, что означало кошмар средней тяжести, ибо машину, бронированную, словно танк, такой вот пояс шахида, конечно, не пробьёт, но дел наделает предостаточно.
Оператор командного центра уже бубнил в микрофон, стягивая к смертнику сотрудников, а руководитель «Заслона» нервно кусал губы, борясь с желанием лично двинуться на перехват придурка со взрывчаткой.
— Восьмой квадрат, пересечение Лиговского и Прилукской. Объект — мужчина сорока лет, высокий, в светло-синей куртке, за спиной чёрный рюкзак, штаны голубые. Перехват и уничтожение…
— Восемьдесят шесть принял…
— Девяносто третий принял…
А пожилой мужчина, стоявший на углу возле магазина «Продукты», с улыбкой наблюдал за суетой, которой сопровождался визит «самого» в Ленинград, а ныне Санкт-Петербург. Многочисленная охрана и спецслужбы уже перекрыли проезд, выставили блокпосты и нагнали толпу полицейских. Как раз парочка таких парней в чёрной форме, с тяжёлыми пластиковыми щитами и в глухих шлемах, стояли рядом и беседовали о чём-то своём.
Взгляд мужчины, скользнувший от милиционеров, вдруг упёрся в некоего гражданина небритой наружности, который неожиданно перешёл от неторопливой, фланирующей походки к упругому и быстрому шагу, а где-то на периферии зрения появилась пара парней в одинаковых плащах, двигавшихся на этого гражданина, словно ракеты с самонаведением.
Взгляд схватил всю картину целиком, а голова уже считала варианты, и когда из-за поворота появилась стайка школьников, спешащий небритый мужик выкрикнул: «Аллах акбар!» — тело, уже заряженное на движение, скользнуло вперёд.
Разогнанный боевым трансом, словно тень, пожилой проскочил между полицейских, выдернув щит из рук одного и отшвырнув, словно катапультой, второго, буквально смял шахида, накрыв его щитом и для верности распластавшись сверху, перекрыв путь осколкам собственным телом.
Удар — и жуткая, раздирающая сознание боль на мгновение вспыхнула в голове, и серая пелена спасительного забвения накрыла сознание…

Когда Александр очнулся, вокруг было тихо.
«Выжил, что ли?.. Да ну, нахрен!.. Не бывает такого…»
Он оглянулся, но кроме далёких серых стен и невысокой кушетки, на которой он лежал, вокруг было пусто.
Быстро осмотрев и ощупав себя, Александр сначала удивился тому, что нет даже царапин, а через секунду, задрав рубашку, с изумлением наблюдал чистую кожу там, где был длинный шов от осколка, вспоровшего живот.
— Чудны дела Твои…
— Не следует упоминать это имя, — раздался глубокий бархатный голос. — И тем более — здесь и сейчас…
— Да?.. — вот и все, на что хватило Александра.
Мужчина, неведомым образом материализовавшийся в помещении, был одет в шёлковый летний костюм и лёгкие светло-коричневые туфли. Лицо гостя было тонким, благообразным и украшено небольшой серебряно-седой бородкой, словно у старого морского волка. Он сделал движение, словно начал опускаться на стул, и тут же под ним возникло кресло, с лёгким скрипом принявшее на себя вес посетителя.
— Ловко… — Александр оценил трюк гостя и улыбнулся.
— Да… — Мужчина внимательно посмотрел в глаза Александру и тоже улыбнулся в ответ, достал из воздуха красную сафьяновую папку и, открыв её, стал читать вслух: — Александр Ладыгин, шестьдесят восемь лет, полковник в отставке, подразделение специального назначения внешней разведки. Имеет правительственные награды, список прилагается… Ага. — Собеседник Александра сделал паузу, хмыкнул чему-то, покачал головой и продолжил: — Образование высшее, Московский институт нефти и газа, химик-технолог, окончил в восемьдесят девятом. С тысяча девятьсот девяносто первого года — в составе группы «А». В тысяча девятьсот девяносто пятом участвовал в освобождении заложников, захваченных в городе Будённовск. Лично спас четверых детей, получил осколочное ранение живота. Потом лечение, снова служба и несколько десятков убитых.
— Детей? — насмешливо спросил Александр.
— Нет, детьми убитые не были… — Седой покачал головой. — Мало того, убитые и людьми-то уже не были. Как-то так уж сложилось, что убивал ты оболочки, уже лишённые души. Так что греха на тебе нет. — Старик сделал движение, будто ставил папку на полку, и она исчезла. — Греха нет, а вот за пятнадцать спасённых детей да за многое другое положено райское блаженство, если это так можно назвать. Можешь отправляться хоть сейчас.
— Нимб дюбелями крепить будут? — Александр хмыкнул.
— Не будет никакого нимба. — Старик улыбнулся. — А будет дом на берегу моря, как ты и мечтал. Рядом дома таких же, как и ты, русских солдат. Женщины, дети, роскошные дороги и полный гараж разных машин. Пространство такое, что можно путешествовать вечно.
— Круто, конечно. — Александр кивнул. — Действительно рай. Но провести так вечность…
— Да, это проблема… — признал со вздохом старик. — Не любит ваше племя бездельничать. Всё норовите чего-нибудь учинить. Вечно вы что-то строите… или кого-то. Учите жить, правда, иногда — до смерти… А то еще задеретесь — только клочки по закоулочкам летят…
Перед глазами Александра вдруг появилось пламя, беззвучно встали столбы разрывов, какие-то темные фигуры бросились было к нему, но тут же начали падать сломанными куклами. Видно, где-то с кинжальной дистанции заработал пулемет…
Все исчезло, а перед ним снова оказался «старый морской волк», с интересом разглядывавший его.
— Вот, собственно, поэтому я к тебе и пришёл. Приходится пристраивать вас по разным временам и местам, надеясь, что второй раз вы влетите в чистилище или на переплавку, и это будет уже не моя проблема.
— А меня куда? — Александр встал с кушетки и подошёл ближе.
— Ну, варианты есть. — Седой неопределённо пошевелил пальцами. — А сам куда хочешь?
— Да чёрт его знает, — полковник покачал головой. — Моё время мне как-то тоже нравилось. Но вот Франция годов шестидесятых двадцатого века тоже ничего. Но за шестидесятыми ведь неизбежно будут девяностые, и далее без остановок. Так что тоже нет.
— Не буду врать, ты дважды, сам того не желая, спас узловые личности вашего пласта реальности. Так что у меня перед тобой должок. Хотя это никак и не приближает нас к решению твоей проблемы. А хочешь в тело маленького Петра Романова? Есть у меня такая линия. Не основная, конечно, но тоже активная. Будешь царём…
— Нет уж, благодарю, — Александр тихо рассмеялся, представив себя в тяжёлой шубе с короной на голове и топором в руках.
— А если в Германию? Адольфом Гитлером? Можешь все переменить, исправить, улучшить…
Александр непроизвольно передернул плечом:
— Да уж, перспективка… «Arbeitmachfrei» везде и повсюду. Нет уж, лучше тогда болото с женщинами, детьми и машинами…
Старик почесал бороду:
— Может быть, Степан Разин?
— И играть в водное поло персиянками? А султаном Великой Порты? — с надеждой поинтересовался седой. — Янычары, спаги, верные визири, наложницы…
— Рабы и сплошной поток ненависти… — продолжил Александр. — Но я хочу уточнить один момент. Вы сказали, что можно меня поместить или переместить… неважно. А вот как быть с моей памятью и памятью реципиента? Ведь если не будет чужой памяти, у меня сразу масса проблем, а если не будет моей — то это буду не я. Даже если урезать мою память, опыт и прочее, это опять-таки буду не совсем я. Может, это обсудим?
— Да нечего тут обсуждать. — Старик отмахнулся. — Будет тебе память. В качестве моего личного расположения. Всё же ты мой человек, а не… оппонента. Ладно. — Он встал и насмешливо прищурился. — Раз ты выбирать не хочешь, значит, будет тебе мой приказ. Отправляйся, сынок, и не слишком там шали. А то знаешь… Ну в общем, разберёшься на месте. — С этими словами старик чуть шевельнул пальцами.
Александр что-то хотел сказать, но комната исчезла, скрывшись в чем-то зеленом, мутном и холодном. Сдавило грудную клетку, захотелось кричать…

…На попытку приоткрыть рот в горло хлынула вода, и Александр чуть не задохнулся, а дёрнув руками, понял, что те связаны за спиной.
Мгновенная паника была раздавлена в зародыше, и, извиваясь, словно червяк, он ринулся наверх, туда, где сверкало солнце.
Вынырнув на поверхность, он рывком развернулся, оглядываясь, и, поняв, что берег рядом, заработал ногами, толкая тело вперёд. Ноги почему-то быстро устали, но, преодолевая немощность тела волевым импульсом, он буквально выдернул себя на берег, изогнулся, просовывая руки вперед, и, дрожа от спазма, охватившего всё тело, встал.
— Сашка!!!
Дикий вопль воткнулся в голову, словно шило, и Александр даже помотал головой от шока.
— Сашка! — по обрыву, осыпая песок, почти свалилась невысокая худая и угловатая девчонка, одетая в серое платье, и стала рвать веревки, которыми были связаны руки. — Я этих тварей ночью зарежу! Они у меня дерьмо будут жрать.
Память как-то лениво провернулась, и лицо девочки совместилось с именем.
— Лерочка? Откуда такое богатство гастрономических изысков?
— А кто же ещё! Говорила тебе, придурок, не ходи с Сявкой. Эти козлы вообще озверели.
— Сергей Гаршин… — произнёс Александр вслух то, что крутилось на языке. — Берега он вконец потерял, ну да я найти помогу…
— Ну, да я же и говорю Сявка-Параша. Гад! — Девочка наконец справилась с верёвкой и заглянула в лицо Александру. — Пойдём, тебе к доктору надо. Как выбрался-то?
— Выбрался, — Саша задумчиво растер сорванные в кровь запястья и внимательно осмотрел себя. Серые штаны из тяжёлой плотной ткани, с которых струями текла вода, такая же куртка и под ней рубашка неопрятного серого цвета. На шее мокрая красная тряпка — видимо, пионерский галстук, схваченный белёсым, потертым до латуни зажимом с изображённым на нём костром.
— Белов? — прозвучало откуда-то сверху.
Подняв голову, Александр увидел молодого горбоносого мужчину в таких же серых штанах, но в рубашке-косоворотке и небольшой тюбетейке на голове.
— Почему ты мокрый?
— Это Гаршин с дружками его связали и бросили в воду! — выкрикнула Лера и шагнула так, чтобы заслонить Александра.
— Вечно твои фантазии, Конева… — Мужчина нахмурился. — Пионеры не врут! А тебя уже сколько раз…
— Вы бы лучше приглядывали за своими урлоидами, товарищ Шпильрейн, — спокойно произнёс Ладыгин-Белов, которому тут же вспомнилась фамилия воспитателя, и мягко отстранил девочку, скользнув вперёд. — Сегодня я последний раз позволил этим мразям прикоснуться к себе. Ещё одна попытка — и будет четыре трупа. Доступно объяснил?
— Ты у меня, Белов, в домзак улетишь, по статье «угроза убийством», — лениво произнёс воспитатель, оглядываясь кругом. — Этап, баланда, то-сё.
— Это будет потом, если будет… — Бывший полковник ощерился в волчьей усмешке. — А трупы будут сейчас. Трупы, расследование, неудобные вопросы: как это воспитатель, комсомолец допустил такое в порученной ему группе? И соответствующая запись в вашей биографии… хотя этим дело, я думаю, не ограничится. Так что баланда в домзаке — ваша перспектива, на сто процентов. Меня-то — в колонию, систему товарища Макаренко на практике изучать да фотоаппараты делать, а вот вас… Вас, товарищ Шпильрейн, энкавэдэ за такие художества точно прихватит, — Александр с усмешкой оглядел полноватую фигуру воспитателя. — Ваша-то задница для прихвата куда как удобнее…
Воспитатель побагровел, постоял какое-то время, сверкая глазами, но, не сказав ни слова, повернулся и ушёл.
— Странный ты какой-то, Белов. — Лера пристально посмотрела на друга. — Даже выражение лица какое-то…
— Какое? — машинально спросил Александр.
— Жёсткое. Словно у дяди Ляо, — девочка поправила волосы, сбившиеся на глаза.
— Ясно… — Александр начал стаскивать мокрую одежду и развешивать её на куст, росший у самого берега. — Спички есть?
— У тебя точно что-то с головой… — Лера нахмурилась. — Нет, конечно, и не было никогда.
— А зря, кстати, — Александр хмыкнул. — Полезнейшая вещь. И костёр разжечь, и пожар устроить… — Он зажал высушенные жарким весенним солнцем щепки в руках и начал быстро тереть друг об друга. Через пару минут из-под деревяшки потёк тонкий сизый дымок, а ещё через пять минут небольшой костерок уже весело хрустел валявшимися на берегу корягами.
— Ловко, — одобрительно оценила девочка розжиг костра. — Ты мне не говорил, что так умеешь.
Александр, лежавший на песке и незаметно ревизовавший организм, доставшийся ему от канувшего в пустоту Александра Белова, четырнадцати лет, сына антифашистов-спартаковцев, погибших в Германии, и принятого на попечение Советской республикой, лишь кивнул:
— Невелика наука.
— Слушай, давай я с девчонками договорюсь, у нас в корпусе переночуешь. А то эти ведь точно не успокоятся.
— Знаешь, почему нельзя бегать от снайпера?
— От кого?
— Ну… от меткого стрелка…
— Э-э… почему?
— Умрёшь уставшим, — лениво сказал Александр, переворачиваясь на живот. — Всё равно приползут. А прятаться у девчонок это как-то не комильфо.
— Не замечала я в тебе любви к французскому.
— Tout utilisé pour la première fois, — машинально ответил Александр и посмотрел на солнце. — Сегодня у нас…
— Двадцать седьмое мая.
— Двадцать седьмое… — Он кивнул. — Значит, ещё часов восемь светлого времени. Нормально. Всё высохнет через пару часов, и пойдём.
— На обед опоздаем.
— Добудем чего-нибудь на кухне, — отмахнулся Александр.
— Клавсанна будет ругаться…
Память настоящего Белова услужливо вызвала образ огромной женщины, саженного роста и гигантских форм, с ярким румяным лицом и мощными кулачищами. Она неплохо относилась к воспитанникам, но воровства на кухне не терпела, и многим, в том числе и Белову, не раз попадало мокрой тряпкой. Воспоминания об этой тряпке были особенно яркими…
— А мы ей не скажем… — Тут память подбросила новые воспоминания, и Сашка добавил: — Или выпросим чего-нибудь…
Результаты ревизии были не блестящими. Тело прошлый хозяин не то чтобы запустил. Нет, следы физподготовки явно наличествовали. Но вот с координацией всё было плохо. Хотя плохо это по меркам его тогдашней подготовки. Для этого времени, а год шёл… Трудно сказать, но… О! Вон на пляже плакат, с годом… Тридцать четвертый? Сойдет…
Так вот для этого времени Саша был развит очень даже прилично. Можно сказать даже, что не по годам развит. Стройный, жилистый и без капли жира под загорелой кожей. Впрочем, в эти времена толстые дети в Стране Советов были большой редкостью. Мускулы?.. Ну, в общем, имеются, но вот справится ли это тело с тремя-четырьмя противниками — ещё вопрос. Хотя…
Он задумался в поисках решения, и память мальчишки подсказала ему, что в детском доме была неплохая мастерская, за которой присматривал старый мастер, которого все называли Ляо. И там наверняка можно было раздобыть всё, что нужно, и даже сверху.
— Так и будем молчать? — подала голос девочка.
— Есть предложения? — Александр, лежавший на мягком речном песке, повернулся в сторону Леры, внимательно окинул взглядом её по-детски нескладную фигуру и лицо, отметив про себя, что лет через десять девочка расцветёт и станет настоящей красавицей. Но чувств к ней не было вообще никаких. Даже спортивного интереса.
— Ну, раньше ты был как-то разговорчивее.
— Раньше не сейчас, — Александр вздохнул. — Но если тебе непременно нужно что-то говорить, можешь рассказать чего-нибудь.
— Нет, ты сегодня какой-то не такой, — Лера покачала головой. — Тебя по голове не били?
— Нет вроде, — Александр улыбнулся. — Чуть не притопили, как котёнка, а так — всё нормально. Ты давай, иди, а я позже подойду. Мне ещё подумать нужно. Кстати, можешь для меня порцию заначить, чтобы не пришлось устраивать экспроприацию на кухне и доводить Клавсанну до инфаркта.
— До швабры её скорее доведёшь! — Фыркнула девочка и поднялась на ноги. — Только не влипай никуда.
— Oui, mon general! — Александр не вставая отсалютовал подруге и, дождавшись, когда она уйдёт, снова перевернулся на спину и закрыл глаза.
Старик не соврал, и память предыдущего владельца тела была в порядке, хотя и лишена всякой эмоциональной окраски.
Родители, выглядевшие словно на чёрно-белом снимке, их смерть от рук нацистов, о которой Белов узнал только от друзей семьи. Пароход до Ленинграда, и долгих пять лет бродяжничества по городам и весям России, всё выглядело достаточно подробно, но спокойно и бесцветно, будто перегоревший костёр.
Детский дом, в который попал Александр, находился на берегу Волги в старинной усадьбе, не сохранившей имён владельцев, а лишь затейливую монограмму на воротах. Зато сохранился большой парк с пересохшими ныне фонтанами, и пруд глубиной всего в метр.
Революция и гражданская война почти обошли стороной дворянское гнездо, и когда сюда пришли новые хозяева, почти ничего не пришлось переделывать. В правом крыле усадьбы находились комнаты воспитанников, а в левом жили воспитанницы. Воспитатели и работники дома обжили два флигеля, стоявших чуть в стороне, а директор жил в главном здании, занимая комнаты, где раньше жили хозяева особняка.
Тёзка Александра попал в этот детский дом после облавы на Казанском вокзале. Здесь одевали, кормили и учили, и если бы не группа юных подонков, прихвативших власть при попустительстве воспитателей, жизнь можно было бы назвать безоблачной.
Александр легко вскочил на ноги и оглянулся. Наблюдатели ему сейчас были совсем не нужны.
Начав с лёгкой разминки, он постепенно вошёл в динамическую медитацию «падающего листа». На удивление, голова и тело довольно быстро синхронизировались, и уже не было раздражающего вихляния конечностей, и не требовалось контролировать каждый миллиметр движения.
Зато ничего не болело, не тянуло и не стреляло, словом — всего того, чем грешила его старая оболочка.
Поработав ещё с дистанцией и координацией, он удовлетворённо кивнул и подошёл к одежде, висевшей на ветках. На тёплом ветру вещи практически высохли, и их уже можно было надевать.
В карманах неожиданно обнаружился швейцарский перочинный ножик, отличавшийся от привычных Ладыгину только костяными накладками на щечках рукояти, и самодельная свинчатка. Оглядев неуклюже сляпанную свинцовую дуру и покачав ее на ладони, Александр резким движением забросил ее в воду. Бессмысленная вещь, которая при случае может оказаться совсем нежелательной уликой…
Внезапно он залюбовался на роскошный вид, раскинувшийся вокруг. По небу бежали облака, отражаясь в серой, отливающей серебром воде. Золотящиеся песчаные пляжики просто-таки надрывались, приглашая выкупаться. И где-то далеко-далеко, утопая в зелени противоположного берега, вставал дымок паровоза. Все это благолепие каким-то удивительным образом наложилось на состояние молодости и здоровья, и Александр как-то по-особенному гикнул, наслаждаясь радостью свободы и простоты. Клич его эхом разнёсся над Волгой, да так, что даже небольшой пароходик, упорно вспарывавший водную гладь, загудел в ответ.

Всего в детском доме было около двухсот тридцати детей разных возрастов, и когда Александр подошёл к усадьбе, все они находились на уроках. Он притормозил, вспоминая, куда ему идти, но из окна второго этажа махнули рукой.
— Белов! Come here!
Взбежав по широкой лестнице мимо бюста Ленина и портретов руководителей Советского государства, он постучался в высокие двери учебного класса и приоткрыл скрипучую створку.
— May I come in?
— Так… — Преподавательница английского, Зинаида Михайловна Герц, неторопливо сняла очки в толстой роговой оправе и, прищурившись, посмотрела на своего ученика. — Белов решил сегодня удивить меня до глубины души… — И, перейдя на английский, продолжила: — And tell me, Belov, where have you been during thaw hole lesson?
— I have been swimming… — Александр развёл руками. — Out of my will.
— Well done! — Учительница кивнула, непонятно что имея в виду. То ли купание, то ли английский язык ученика. Она снова надела очки. — Well, and now tell us a poem which I set for homework yesterday.
Скосив взгляд на учебник девочки на передней парте, Саша увидел лишь заголовок «Джеймс Джойс».
— I don’t like Joyce. If you allow me, I will read an excerpt from Wilde’s «The Ballad of Reading Gaol».
— Изволь, — от удивления у учительницы запотели стёкла очков, а по классу прокатилась волна приглушённого шума. — Let’s try…

Some kill their love when they are young,
And some when they are old;
Some strangle with the hands of Lust,
Some with the hands of Gold:
The kindest use a knife, because
The dead so soon grow cold.
Some love too little, some too long,
Some sell, and others buy;
Some do the deed with many tears,
And some without a sigh:
For each man kills the thing he loves,
Yet each man does not die.
He does not die a death of shame
On a day of dark disgrace,
Nor have a noose about his neck,
Nor a cloth upon his face,
Nor drop feet foremost through the floor
In to an empty space…

— Enough! — Учительница снова сняла очки и провела рукой по голове, словно приглаживая вставшие дыбом волосы. — Take your sit.
— I do not ask you how do you know Wilde, I do not ask where have you got Oxford pronunciation. But, by Jingo! Why have you been fooling around on my lessons for so long?
— This was a game, Zinaida Michailovna, — ответил Александр. — And it’s ended.
Остаток урока Александр досидел, погрузившись в полумедитативное состояние. Когда задребезжал хриплый школьный звонок и толпа ринулась на выход, перед ним на стол брякнулась потёртая холщовая сумка, похожая на противогазную.
— Забирай своё хозяйство, Белов! — Возмущённая Лера кипела, словно чайник. — Это ж надо — мне он с английским помогать отказался, а перед классом тут выпендривается! Только подойди ещё с чем-нибудь! И спасать тебя не буду!
В сумке лежали учебники, несколько тетрадей, простенький деревянный пенал и фаянсовая чернильница-непроливайка в тряпичном мешочке. Александр взял пенал, вынул из него ручку и уставился на нее в глубокой задумчивости. Любуясь этим дивами дивными — ручкой и чернильницей, какие он видел только в детстве, на почте, и пользоваться которыми он не умел в принципе, Александр почти пропустил подход высокого мужиковатого подростка в рубашке навыпуск, подпоясанного алым шнурком.
— Да ты живучий, Беляк… — Он глумливо улыбнулся и, оперевшись на парту, наклонился вперёд. — А может, у тебя несколько жизней, как у кошки? Надо будет тебя в следующий раз к рельсе привязать.
Не раздумывая ни секунды, Александр несколько раз с хрустом воткнул перо в руку парня, а потом, поймав шею ладонью, шмякнул лицом об стол, размозжив нос в лепёшку.
Воющий от боли подросток завалился спиной на парты и, круша мебель, начал кататься по полу. А Александр, аккуратно вытерев со стола кровь промокашкой, вытащил искорёженное перо, вставил новое и, распаковав чернильницу, осторожно макнул кончик пера в фиолетовую жижу.
Моторных навыков предыдущий владелец тела не оставил, да и ни к чему это было. Точный глазомер, опыт и тридцать лет занятий боевыми искусствами бывшего полковника могли справиться и не с такой проблемой.
Писать чернильной ручкой оказалось неожиданно забавно. Перо должно было скользить, едва задевая поверхность, но не прижиматься к ней, потому что тогда острый металл сразу начинал рвать бумагу и оставлять кляксы.
Забежавшие на шум воспитанники увели пострадавшего, стали ставить парты и поднимать с пола разбросанные вещи, а перед Александром нарисовался новый визитёр.
— Не перегнул?
Словно строчки из досье всплыло: «Николай Борцев, „Борец“, заводила в компании комсомольцев».
— Тебя связанного бросали в реку? — вопросом на вопрос ответил Александр. — Если ещё раз подойдёт, будет жалеть до конца жизни. До весьма скорого конца…
— Странный ты, Беляк. То терпел всё это время, вроде как и драться не умел, а теперь вдруг — здрасьте вам! — начал всех плющить… — Борцев-Борец внимательно посмотрел на Сашу. — Что-то случилось?
— Да вот то и случилось… — Александр, наконец, закончил рисунок пером и поднял глаза. — Борец, они ведь не шутили. Они меня и вправду убить хотели. Я и выжил-то случайно. А теперь — всё. Игра закончилась, и начинается жизнь. А в жизни я и не таких актировал…
Белов улыбнулся, и от этой улыбки у комсомольского заводилы на голове зашевелились волосы. Он тряхнул головой, точно отгоняя от себя страшное видение, и провел рукой по лицу.
После визита Борца к Александру больше никто не приставал, и начался следующий урок. Литературу, тем более русскую, он любил, но преподавательница, всё та же Зинаида Михайловна, уже ни о чём его не спрашивала, так что весь урок Александр спокойно практиковался в каллиграфии, выводя на задней странице тетради замысловатые завитки и наброски лиц сидевших рядом школьников.
Последним уроком была физкультура, именовавшаяся «гимнастикой». Физическому воспитанию в советской школе вообще уделялось очень много внимания. Стране, окруженной врагами, были нужны солдаты, а физическая подготовка — основа основ военного дела первой половины двадцатого столетия.
Переодевшись в раздевалке в трусы и майки, воспитанники выбежали в школьный двор, где под руководством бывшего циркового борца приступили к занятиям. В основном это были бег и занятия на гимнастических снарядах.
После десятка кругов по залу в переменном темпе со спуртами и доброго десятка подтягиваний Александр почувствовал, что утомился, и присел на скамейку. Рядом тут же плюхнулась Лера. Девочка вопросительно заглянула ему прямо в глаза:
— Саша, а ты ничего мне не хочешь сказать?
— Лера… — Александр спокойно выдержал пронзительный взгляд девочки, не отводя глаз, — мы с тобой не муж и жена. Мы даже не брат и сестра, а ты плющишь мне мозг, словно тебе за это доплачивают. Успокойся. Вон, физрук на нас уже смотрит недобро. Наверняка придумал какую-нибудь гадость.
— Белов! — Преподаватель физкультуры подошёл ближе. — На драки, значит, у нас сил хватает, а на физкультуру нет?
— Так потратил все силы на драку, Виктор Афанасьевич, — Александр нейтрально улыбнулся. — Зато пришла в голову интересная мысль. Отчего это все хулиганы нашей школы занимаются у вас в секции? Может, сразу ввести в курс обучения тюремную феню и игры с ножичком? Пригодится ведь?
Бывший цирковой борец покраснел так, что от него, наверное, можно было прикурить сигарету. Но сдержавшись и не ответив ни слова, молча повернулся и ушёл.
Валерия, приоткрыв от удивления рот, смотрела ему вслед, потом снова повернулась к Сашке:
— Зря ты так. Викаф нормальный. Он просто…
Белов резко, почти зло оборвал ее:
— Мне с его нормы ни холодно, ни жарко, но вот с его учениками, боюсь, разбираться придётся. И кому мне сказать спасибо, что шпана знает какие-никакие, но всё ж приёмы борьбы? Не может сам фильтровать состав, пусть лучше вообще не учит! — проворчал Александр и встал. — Ладно… Пробегусь ещё пару кругов и на ужин…
Кормили в детском доме небогато, но сытно. На ужин была пшенная каша и настоящая свиная котлета. С косточкой! Довольно приличная порция ухнула в детский желудок, словно в колодец, и, запивая еду сладким компотом, Саша обдумывал своё дальнейшее житьё.
Словно в сказке, он попал в прошлое. Он теперь точно смотрит в задачник, зная ответы в конце учебника. Можно многое решить проще и легче, можно многое изменить, вот только как?
Чтобы менять что-то, нужно иметь возможность это изменять. А какие у него возможности? Откровенно говоря — никаких… То есть абсолютно! Ну, предположим, он знает, когда начнется война и как она будет идти, а толку? Кому об этом рассказать? Кто может помочь всё исправить?
Сталин? К Сталину ему, конечно же, не попасть. Он не нарком, не знаменитость. Да и вообще он пока никто. А до войны, унесшей жизни больше двадцати миллионов человек, осталось не так уж много времени. Тридцать четвёртый год. Ещё не грохнуло в Испании, только-только прорвался к большой власти Гитлер.
«Вот бы кого завалить», — мечтательно подумал Саша и, собрав посуду, отнёс её на мойку, где сегодня дежурили ребята из параллельного класса.
Теперь следовало озаботиться оружием, и в поисках чего-то подручного он зашёл в мастерскую, где всем заправлял Куан Ляо, китаец, занесённый в Россию буйным революционным ветром. Кроме уроков труда, он ещё работал дворником и истопником, что в любом детском доме было нормой. Взрослые совмещали по две-три должности, так как лимиты Наркомпроса на количество сотрудников в детдомах были довольно жёсткими. Кроме того, детские дома вполне гласно курировал НКВД, и кто-то из преподавателей наверняка получал малую денежку за информирование этой уважаемой организации о происходящем на подведомственной ему территории.
В этот час в мастерской работал кружок авиамоделизма, и пионеры собирали несколько планеров и один резиномоторный самолёт для участия в районных соревнованиях. Посмотрев с порога, как дети трудятся, покрывая обклеенные рисовой бумагой плоскости столярным лаком, Саша не выдержал и подошёл ближе.
— Тяжёлый же будет. И летать будет плохо. — Он приподнял модель. Почти килограмм уже, а плоскости ещё не покрыты.
— Тоже мне специалист, — буркнул парень, работавший с планером. — Давай сделай лучше, если такой умный.
Александр задумался, а затем уверенно сказал:
— Дуй в медпункт и попроси у Сансаныча коллодий. Только добудь не спиртовой, а эфирный раствор.
— И что это будет? — Беззвучно подошедший сзади китаец внимательно посмотрел на Александра.
— Тонкая плёнка. Прочность так себе, но для планера вполне хватит, — твёрдо ответил Саша.
Всё необходимое нашлось тут же, и, взяв малярную кисть, он начал наносить коллодий. Но сразу же прекратил: кисть не давала ровной пленки. Подумав пару минут, Сашка взял пару трубочек, смял концы, воткнул одну из них в широкую пробку, а вторую закрепил толстой проволокой под прямым углом. Примитивный пульверизатор был готов. Белов взял свое грубоватое, но вполне пригодное изделие, вставил пробку во флакончик с коллодием и подул во вторую трубку. Эфирный раствор легким облачком равномерно лег на крыло.
— Вот. Теперь, если не переборщить с толщиной покрытия, получится хорошая тоненькая плёночка. Летать будет что надо. Если профиль крыла, конечно, не подведет… — Александр легко щёлкнул ногтем по модели. — Чем оно тоньше, длиннее и более гладкое, тем выше аэродинамическое качество и соответственно дальше полёт.
— Звучит разумно и логично… — Ляо кивнул. — Что ж ты раньше, такой умный, моделизмом не занимался?
— Это не важно, — Александр улыбнулся.
— А что важно?
— Две короткие палки из дуба, длиной в локоть, диаметром в три пальца. Дрель и кусок прочного шпагата. Лучше капронового.
— Какого?
— Э-э… Очень прочного. Типа такого, из которого парашютные стропы крутят.
— Хм-м… Ну пойдём… — Пожилой китаец отошёл к большому деревянному коробу, куда складывали разные заготовки и полуфабрикаты, не пошедшие в дело.
— Дуба нет, но вот хороший бук, — Ляо поднял толстую палку. — Сгодится?
— Бук тоже пойдёт.
Александр фуганком огранил брусок, затем ловко распилил ножовкой на куски нужной длины. Взял ручную дрель-трещотку, осмотрел зажатое в патроне сверло и вопросительно посмотрел на мастера.
— Чего еще?
— Шпагат. Надо определить диаметр требуемого отверстия.
Мастер поманил паренька к себе и вытащил из ящика свернутый кусок парашютной стропы.
— Хватит?
— Даже много… — Сашка оценил толщину стропы и попросил: — Можно сверло-восьмерку?
— Восьмерку? — Куан Ляо задумчиво поднял глаза к потолку и превратился в настоящее изваяние Будды.
Затем он перевел взгляд на Александра, посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом, потом порылся в инструментальном ящике и протянул брезентовую сумочку-сверток.
— Выбирай.
Сашка развернул брезент, на глаз определил диаметр сверла, аккуратно зажал его в патрон и, аккуратно просверлив дырочки, принялся продергивать стропу.
— Зачем это тебе? — Куан, мгновенно узнавший нунчаку, поднял тяжёлый взгляд на воспитанника.
— У меня не сегодня-завтра беседа с почитателями моего таланта переговорщика, — с улыбкой пояснил Саша. — Дело в том, что своевременно посланные нахер никак не хотят двигаться добровольно, и кое-кого придётся подтолкнуть.
— Я надеюсь, трупов не будет? — спокойно поинтересовался Ляо.
— А это как получится, — ответил Саша. — Я ведь не Кама.
Мастер снова оценивающе взглянул на паренька, подумал и негромко произнес:
— Надеюсь, что не Кали…

Вернувшись в спальню, он первым делом внимательно осмотрел тумбочку, не нашел ничего интересного, сбросил парусиновые ботинки-тапочки и лёг прямо в одежде на одеяло, бездумно глядя в потолок.
Постепенно спальню стали заполнять воспитанники дома. Кто-то возился с тетрадками, кто-то пришивал пуговицу, но вокруг Александра словно образовался вакуум. Никто не подходил и ничего не спрашивал, словно его и не было вовсе.
Через три часа в спальню вошел Виктор Афанасьевич и, объявив отбой, выключил свет.
Из-за того, что в коридоре горели лампы, а над дверью находилось световое окно, в спальне царил полумрак.
Негромко переговариваясь, воспитанники, утомлённые тяжёлым днём, постепенно затихали, и лишь Александр оставался в контролируемом трансе.
Вот скрипнула дверь, и шлёпающие шаги направились к кровати Сашки.
Он открыл глаза, и перед ним, словно кролик перед удавом, замер совсем ещё маленький мальчишка лет десяти.
— Тебя зовут, — прошептал он. — Эти…
— Где? — Александр сел на кровати и достал из-под подушки нунчаку.
— В парке, возле дальней беседки. — Мальчишка плотно сжал губы. — Ты не ходи. Они убить тебя хотят. Давай я позову Викафа?
— Не надо, малыш. — Александр неожиданно для себя встал перед мальчишкой на колени и слегка обнял угловатое тело. — Всё будет хорошо. — Рука прошлась по торчащим во все стороны вихрам. — Ты самый крутой мужик в этой скотобазе. Иди к себе и никого не бойся. А будут обижать, я с ними разберусь. Хорошо?
Саша быстро надел обувь, спрятал нунчаку в рукав куртки и, кивнув на прощание малышу, вышел из спальни.
Насколько он разобрался в памяти того, прежнего Сашки, «дальняя беседка» находилась в самом углу парка — там, где тёк крошечный ручеёк, впадавший в Волгу, и проходила поржавевшая кованая ограда.
Двигаясь как можно тише, он прошёл весь парк и остановился в пятнадцати метрах от беседки, занятой местным криминалитетом.
На углу ограды горел калильный керосиновый фонарь, который довольно скупо освещал этот кусок парка, но постепенно глаза адаптировались, и Александр шагнул вперёд.
Глухарь, Сявка, Колесо, Червонец и Тик. Не было только Бори по кличке Ватман, который, кстати, совсем не был евреем, а всего лишь сыном водителя одесского трамвая, и в данный момент лечил свой нос в медицинском пункте, пугая случайно забредавших пионеров замотанной, словно кочан, головой. А предводитель всей компании Сявка-Параша или, как он себя сам называл, Сева-Лом, что-то негромко рассказывал друзьям, делая характерные движения руками, словно оглаживал женские прелести.
— Чего звали, Параша с опарашенными? Соскучились?
Лом — Сергей Гаршин, мгновенно ощерившийся, словно волчонок, прыгнул вперёд и полез куда-то за отворот куртки. Рука, скрывшаяся под одеждой почти по локоть, от точного удара едва слышно хрустнула, и нечеловеческий вой громко разнёсся по округе.
— Мочи его!
— Да! — азартно поддержал Александр, уже державший в руках нунчаку, поддержал главаря: — Мочи меня!
Скользящий шаг в сторону, и метнувшаяся, словно змея, деревяшка воткнулась в живот Глухого и на обратном движении рубанула в междуножие Червонца, отчего тот сразу остекленел глазами и без звука повалился на траву.
Тик и Колесо, вооружившиеся ножами, сунулись было к Белову, но тут же отскочили от бешеным пропеллером вращающихся нунчаку. Впрочем, им это не помогло: Тик получил удар по коленной чашечке и свалился, беззвучно открывая и закрывая рот, точно вытащенный на берег карась. Впрочем, его болевой шок был просто удачей, в сравнении с участью, постигшей Колесо.
Как Лом, лежавший на траве со сломанной рукой, смог вытащить револьвер, Александр так и не понял, но отшатнуться успел. Первая пуля прошла мимо, а второго шанса он давать не собирался, и со всей силой метнул нунчаку в стрелка.
Палки врезались торцом в горло малолетнего бандита, и рука, перед тем как нажать на спусковой крючок в последний раз, дёрнулась в сторону.
Колесо, получивший пулю в грудь, едва слышно всхлипнул и завалился на землю. Лом получил короткий добивающий удар в висок, и Белов оглядел поле боя. Побоища…
В сознании находились только Глухарь и Тик, так что Александр взял в оборот именно их.
— Давайте рассказывайте. Кто крышует, кто учит, кому на общак несете…
— Мы…
— Ну, ну, — палец Саши, твёрдый словно карандаш, воткнулся в точку на шее, и боль, скрутившая Глухаря, словно тряпку, сразу отступила. — Цигун, однако…
— Мы тебя, сука, на ремни…
— Правда? — Палец сместился немного ниже, и Глухарь просто взвыл от боли. — Говорить будешь?
— Да… — И малолетний подонок без утайки начал выкладывать все тайные расклады по детскому дому.
Как оказалось, главой неформальной мафии малолеток был Генрих Шпильрейн, поставлявший кадры для тверского «Общества».
Допрос продлился немногим более пары минут, и когда Александр начал серию уточняющих вопросов, на поляну выскочил воспитатель Шпильрейн собственной персоной.
— А-а, Генрих Карлович, — Александр встал и, подхватив нунчаку, шагнул вперёд. — А ведь я, помнится, не далее как вчера просил вас следить за своими подонками.
Шпильрейн мгновенно понял ситуацию, молча вытащил из-за спины финку и, чуть пригнувшись, мягко шагнул в сторону.
— О! Ножевой бой, — Александр, внимательно следивший за противником, покачал головой. — И всё равно вынужден отказать. Ну никакого желания танцевать. Да и стоечка у вас хреновенькая, и подготовка, скорее всего, на уровне Привоза… — Он ударил слева по опорной ноге, а нунчаку, перехваченная за плечом, без изысков хлестнула воспитателя в лоб, отчего тот молча завалился набок.
— Ну, вот, а теперь поговорим.
Кряхтя от натуги, Александр привалил воспитателя к молодому дубку и, перехватив руки за спиной его собственным ремнём, несильно ударил по щеке.
— Просыпайся, болезный. Пора облегчать душу.
— Сучонок, я ж тебя в пепел…
Александр с оттяжкой врубил по колену и, подумав секунду, ударил ещё раз уже по другой ноге.
— Гепеушник с-сучий! — Генрих задёргался, словно червяк на крючке, но ноги уже не слушались.
— Давай рассказывай. — Сашка перехватил нунчаку. — Откуда ты такой здесь взялся, кто тебя покрывает из Наркомпроса, кто из НКВД… Ну, в общем всё.
— Не боишься? — Генрих сплюнул, но в ответ лишь добился того, что Александр, достав из кармана перочинный нож, аккуратно взрезал штаны и, вытащив сморщенные причиндалы наружу, пошёл обыскивать лежавших рядом малолетних бандитов.
Искомое нашлось в карманах уже остывавшего Сявки и стонущего Тика. Спички в коробке из тонкого шпона и латунная зажигалка.
Когда огонёк зажигалки загорелся под гениталиями Генриха, тот, захлёбываясь от скорости, начал выкладывать всё, что знал о преступном сообществе Твери и покровителях в руководстве губернских органов власти.
— Ну вот, а ты боялся. — Саша обернулся и негромко произнёс в темноту: — Товарищ Ляо, выходите. Я вас, конечно, не вижу, но слышу и осязаю очень хорошо. И вас, Виктор Афанасьевич, тоже. Полагаю, сегодня больше ничего интересного не будет.
Куан Ляо, беззвучно ступая, вышел из-за дерева и приблизился:
— Всё-таки без трупов не обошёлся… — с осуждением произнёс он и, легко коснувшись лица Сергея Гаршина, прикрыл тому глаза. — Мальчишка, откуда тебе знать, какая это ценность — человеческая жизнь!
Ладыгин-Белов чуть было не сообщил тибетцу, что, выписав сопроводительные документы в ведомство Сатаны не одной сотне людей, можно научиться разбираться и в людях и в их ценности. Но сдержался и выпустил знания своего молодого двойника:
— Моих родителей убили фашисты. Думаете, я все еще не разбираюсь в том, что такое человеческая жизнь? Эти, кстати, тоже не с любовью сюда пришли. Они, между прочим, убивать меня пришли. Но не свезло им.
— Это точно, — Виктор Афанасьевич склонился над Шпильрейном и достал удостоверение с потертой, но все еще ясно читающейся аббревиатурой «НКВД СССР». — Давно я тебя выпасал, но вот взял тебя пацанёнок. И расколол тебя тоже он. Но ты не тушуйся. Завтра конвой прибудет, а уж в управе я с тобой поговорю за советскую власть.
— Да и я хотел бы… — Куан сунул руку в карман и достал небольшую зелёную книжицу с гербом СССР и надписью «Пролетарии, всех стран соединяйтесь».
— Нормально! — возмутился бывший борец. — А ОГПУ тут каким боком?
— Да был сигнал, что этот субчик повязан с белогвардейским подпольем.
— С подпольем вряд ли, — Александр качнул головой. — Не тот человечек, чтобы в политику играть… А вот то, что он «осликом» для германского генштаба подрабатывает, вполне вероятно. — Саша склонился к связанному воспитателю и достал из кармана зажигалку и крутанул колесико, зажигая огонь. — Подтвердишь подозрения? Или мы тут будем нюхать твою яичницу?
— Будь ты проклят, гнида большевистская! — Шпильрейн безвольно опустил голову, уставясь куда-то в пространство.
— Можно спрашивать. — Александр кивнул. — Я пока отойду, чтобы не смущать вас видом моих ушей. Полюбуюсь природой.
Вид на Волгу из беседки действительно открывался роскошный. Чуть подсвеченная полной луной река сверкала серебряной дорожкой, которую пересекал пыхтящий чёрным облаком сухогруз.
Когда через сорок минут в беседку вошли оба сотрудника, Александр успел немного задремать.
— Как успехи?
— Тебе всё расскажи, — буркнул преподаватель физкультуры. Достав из кармана папиросы, прикурил и пустил плотную струю дыма вверх. — Значит, так, хлопчик. Здесь тебе оставаться нельзя. Это, надеюсь, ясно?
— Нет, — спокойно ответил Александр. — То есть мне, конечно, здесь нечего делать, но почему именно нельзя оставаться, ускользает от моего понимания.
— Говоришь, как мой директор цирка, земля ему пухом. Чтобы разговоров лишних не было, чтобы вообще всё тихо. Тела утром приберём, живых примет конвой, а тебя ждёт дорога в окружной центр.
— Лучше в Москву, — подал голос Ляо. — Я выпишу ему командировку и аттестат. Пусть покажется товарищу моему в столице. Хваткий юноша. От такого, если к делу вовремя не пристроить, много дыма поднимется.
— А товарищ в ОГПУ служить изволит? — Александр усмехнулся.
— А ты после всех своих художеств хочешь на станочника учиться? — удивился китайский мастер. — Ну, можно устроить в принципе… — Он пожал плечами.
— Да какой из меня станочник, — фыркнул Саша. — Только если снасть какую хитрую сделать.
— Топай спать, станочник, — Куан легонько подтолкнул мальчишку в сторону главного корпуса. Тот послушно отправился в заданном направлении и вскоре скрылся из виду.
— Хорошо идет, — глядя ему вслед, проговорил циркач-энкавэдэшник. — Ни хруста, ни шороха…
— Я уже ничему не удивляюсь, — Куан Ляо покачал головой. — Встретить перерождённого здесь… невероятно, невозможно…
— Ты это, товарищ, кончай свою контрреволюционную мистику. — Виктор Афанасьевич откинулся на спинку скамьи. — Малец как малец, только резкий и злой…
— Ну да, — насмешливо произнёс мастер. — Мальчишка вдруг укладывает пятерых вооружённых бандитов, а после вполне умело потрошит их. Ты сам-то в такое поверил бы?
— Я, дорогой товарищ Куан, в жизни такое видал, что ни одному попу не приснится… — Виктор Афанасьевич затоптал окурок и посмотрел на коллегу-конкурента. — Так что поверить могу во все, что своими глазами видел. Давай оформляй мальцу документы и заодно вызови конвой из ОкрУНКВД. А я этих голубей постерегу пока…
Корпус спал, но одна тень всё же мелькнула между колонн.
— Слава, выходи. — Александр остановился и подождал, пока мальчишка, предупредивший его о встрече, выйдет на свет фонаря. — Ты чего не спишь?
— Я это… вот…
Осторожно взяв за плечо, Александр вытащил руку, спрятанную за спину, и вынул из потной ладони примитивную заточку из большого гвоздя, всаженного в деревяшку.
— Ты был там?
Мальчишка только кивнул.
— И всё видел?
— Ты их… как Мишка — беляков… раскидал… — восхищённо произнёс Слава и посмотрел на Александра. — А я не успел.
— Какой-такой Мишка?
— Ну, Мишка из «Савур-могилы». Помнишь, прошлой зимой смотрели…
Этого фильма Ладыгин не помнил, но поверил в то, что некий Мишка и в самом деле лихо раскидывал беляков…
— Хотел мне помочь? — Саша взъерошил непослушные волосы. — Вот непоседа. Маленький, храбрый, боевой… — И мгновенно приняв решение, кивнул сам себе. — Значит, так, боец. Сейчас мне нужно срочно уезжать. Но если буду жив, я тебя отсюда вытащу. Будешь мне братом?
— Я… — Слава вытянулся словно по стойке смирно. — Я буду ждать…
— Сейчас беги спать, а заточку выбрось. Причем так, чтобы другие не нашли…
— Уже принимаешь служение? — усмехнулся Куан, ставший свидетелем разговора. — Это правильно.
Открыв своим ключом дверь в кабинет директора, уполномоченный ОГПУ связался по телефону с окружным управлением НКВД и, усадив Александра на мягкий стул, оставшийся от прежних хозяев, начал возиться с бумагами.
Через полчаса он выпрямился и отложил перо.
— Так. Твой аттестат, удостоверение личности и командировочное в Москву. Если пристанет патруль, показывай сразу вот это. — Китаец поднял командировочное удостоверение. — Там пара отметок стоит, так что должны отстать. Ещё возьмёшь вот это. — Он показал запечатанный конверт. — Письмо к моему другу. Он работает на ЗиСе в особом отделе. Там вместе решите, куда тебя. Утром, когда придёт машина, доберёшься с ней в Калинин, ну в смысле — на вокзал, а дальше поездом в Москву. Всё понял?
— Так точно, товарищ…
— Просто товарищ Ляо, — китаец кивнул и пододвинул пачку документов по столу. — Ну всё… — Он посмотрел на большие карманные часы-луковицу. — Давай спать, а утром я тебя разбужу. Хотя… — Он задумался. — Устраивайся-ка лучше здесь, на диване. Туалет за той дверью, там же и рукомойник. Я тебя закрою, а в шесть будь готов как штык.
— Сесе лаоши. — Белов поклонился вздрогнувшему китайцу и, услышав, как щёлкает замок, стал устраиваться на ночь.

2

ПО СЛЕДАМ ПИСЕМ
О Весьегонских перерожденцах и их покровителях
5 и 13 ноября 1933 года «Правда» направила Калининской окружной контрольной комиссии два письма газетного работника тов. Сосновского о крупных безобразиях в Весьегонской партийной и комсомольской организациях.
Калининская окружная контрольная комиссия «рекордно быстро», 26 апреля, прислала «Правде» ответ:
«В связи с письмом такого же содержания, как и письмо Сосновского, ранее присланным… тов. Яковлевым, выезжала специальная бригада окружной КК-РКИ… Изложенные факты не подтвердились.
Исходя из этого, мы считаем нецелесообразным производить проверку комсомольской организации, ибо считаем, что сделанные бригадой выводы вполне основательные и соответствуют действительности».
Что же оказалось на самом деле? Возьмем только факты, вскрытые комиссией по чистке. В протоколе чистки секретаря комсомольской организации Коровякова комиссия установила, что комсомольская ячейка в детском доме № 6 в Весьегонске в свое время совсем развалилась. В советской городской ячейке секретарем состоял беспартийный. Секретарь районного комитета комсомола Коровяков растратил комсомольские взносы и с другим членом бюро пьянствовал. Во время призыва в Красную Армию Коровяков дал положительные характеристики 15 кулацким сынкам. Когда началась чистка партийной организации, комсомольцы, как правило, не посещали собраний по чистке. Калининский окружной комитет комсомола исключил из комсомола Коровякова и члена бюро районного комитета Шпильрейна. Но секретарь районного комитета партии Фадеев всячески защищал Коровякова и не только не поставил вопроса о его пребывании в партии, но даже добился оставления его членом бюро районного партийного комитета.
За все эти художества Коровяков и Шпильрейн комиссией по чистке исключены из партии.
Подтвердились также и другие факты. Так, комиссией по чистке установлено, что ответственным за воспитательную работу в детском доме работал брат вычищенного Шпильрейна, который в 1919 году дезертировал из Красной Армии и поступил добровольцем в армию Колчака. Редактором районной газеты работал некий Купрашевич, который поручил кулаку Порсину руководить сельским отделом редакции. Районная газета в руках этих людей была орудием зажима самокритики.
Какова же цена «обследованию» бригады областной контрольной комиссии? Не ясно ли, что, прислав в «Правду» успокоительный ответ, руководители Калининской окружной контрольной комиссии замазывали вопиющие безобразия, творившиеся в Весьегонской комсомольской и партийной организациях?
Положение в Весьегонской партийной организации заслуживает серьезнейшего внимания Калининского окружного комитета партии. Участниками «бригады», обследовавшей по письмам Сосновского и Яковлева положение в Весьегонске и ответом окружной контрольной комиссии должен также заинтересоваться Московский областной комитет партии.
«Правда», 5 июня 1934 г.

Конвой прибыл аж на двух машинах. Побитом жизнью и дорогами фордовским автобусе и такой же несвежей полуторке AMO. Милиционеры, вооружённые новыми мосинками, наганами и даже «трубой» — ручным пулеметом Льюиса, быстро погрузили четверых живых и завёрнутые в мешковину тела в автобус, и небольшой караван двинулся в путь.
Окружной центр не произвёл никакого впечатления на Александра. Пыльный грязноватый город, в котором, правда, было много зелени, но зато слишком мало настоящих «городских» домов. Разве что площадь Ленина, трамвай и большой железнодорожный мост через Волгу говорили о том, что это все-таки город. А так — деревня, разросшаяся до великанских размеров, и больше нет ничего. Вот разве что речной порт, гудевший портальными кранами и локомотивами, да с полдесятка каких-то заводов по окраинам, от которых были хорошо видны высокие дымовые трубы.
Денег ему выдали пять рублей, что по меркам того времени было для мальчишки целым капиталом, но в целом никак не могло удовлетворить растущий организм. Тем более что карточек у него не было, а коммерческие цены кусались, да так, что по сравнению с ними и нильский крокодил, и уссурийский тигр представали сущими младенцами. Завтрака в детдоме Сашка не дождался, а потому, выйдя из Управления НКВД, где он аккуратно и чисто заполнил по просьбе Викафа протокол свидетельских показаний, двинулся в сторону колхозного рынка.
Интерес у него был самый практический: во-первых — поесть, потому как выданные сердобольными милиционерами кружка горячего чая и кусок ситника это, конечно, хорошо, но мало; а во-вторых — найти человека, которого сдал Шпильрейн еще до прихода Ляо и Виктора Афанасьевича и которого он благоразумно «забыл» упомянуть в своих показаниях. А потому, купив на рубль большую порцию мороженого, чтобы хотя бы на время притупить чувство голода, Александр неторопливо шел туда, куда, по его наблюдениям, двигались домохозяйки и домработницы с пустыми кошелками.
В сутолоке рынка Сашка отыскал своего интересанта — мясника по кличке «Бугор». Генрих Карлович указал его как главного бандита Калининского округа, хотя и не знал, под кем тот ходил и кому отстёгивал. Совершенно точно не знал — Александр проверил…
Против всякой логики мясник отыскался почему-то в молочном ряду. Грызя прихваченное с прилавка зазевавшегося торговца яблоко, Белов внимательно разглядывал высокого и широкоплечего, словно культурист, мясника.
Густобородый Бугор, коротко хекая, рубил на колоде телячью тушу и, казалось, с головой ушел в работу. Но Александр не упустил из виду внимательные, осторожные взгляды, которые мясник бросал по сторонам. Кроме того, на левой руке «честного» работника топора и прилавка Сашка разглядел след от сведенной татуировки. В то время в России наколку можно было встретить только у моряка, причем настоящего, не речного, или у уголовника. А по виду и повадкам Бугра можно было уверенно утверждать: этот человек видел море только в кино. Если видел вообще…
Чтобы не привлекать лишнего внимания, Сашка купил кружку свежего и вкусного кваса, пару леденцов и совершенно не нужные ему полкило творога. Тем временем мясник закончил свою работу и, прихватив свой жуткий топор, двинулся по рынку. Александру пришлось работать на всю катушку, чтобы избежать лишнего внимания. Он менял темп ходьбы, надолго замирал в тени и использовал все уловки, известные ему со службы.
Периодически к Бугру словно бы невзначай подходили мутные личности, следовал мгновенный обмен какими-то свертками, и они снова исчезали в толпе. Сашка насчитал шестнадцать подобных встреч, но по Бугру было совершенно незаметно, чтобы у него прибавилось груза.
В целом конвейер работал безостановочно, и к тому времени, когда рынок закрылся на санитарную обработку, у мясника должно было скопиться довольно много пакетов. Но Бугор шел так, словно был налегке. Пройдя пару улиц, мужчина зашёл во двор, и, судя по звукам, поднялся на второй этаж.
Ужом ввинтившись в узкий просвет между двумя домами напротив, Александр влез по стене бревенчатого здания на чердак и, просочившись к слуховому окну, занял позицию для наблюдения.
Ждать пришлось долго, даже очень. Улочка, а вернее — переулок, была малолюдной и тихой. Пробежала стайка мальчишек лет десяти-двенадцати на вид, куда-то торопливо прохромала сухонькая старушка. С видом хозяйским и спокойным заглянул в переулок молодой милиционер в белой гимнастерке, заставив шарахнуться от себя тощего сивобородого дьячка. Время тянулось, словно резиновое, на чердаке было жарко и душно. Очень хотелось пить. Тут-то и пригодился кислый, чуть влажный творог: он отлично утолил жажду и голод. Сашка лежал на своем месте неподвижно. Он умел ждать…

Уже стемнело, когда мясник, переодетый в более приличный костюм, вышел из дома и направился к речному порту. Сашка бесшумно спустился вниз и тенью последовал за ним.
Бугор шел твердой походкой уверенного в себе человека. Теперь он не озирался, а двигался быстро и целеустремленно. Он даже внешне слегка изменился: изрядно пополнел в талии. «Пояс с деньгами или ценностями, — размышлял Сашка, скользя за интересантом. — В общак понес…»
Мясник зашел в маленькую чайную, притулившуюся около самых дровяных причалов. Встав в тень веранды, Ладыгин видел, как Бугор «заправляется». Пара пива, солянка, жареная рыба, хлеб, чай. Ничего особенного: обычный ужин обычного рабочего человека после трудового дня. Вот только публика в чайной… Нет, на первый взгляд посетители в чайной ничем не отличались от людей в любом другом, подобном заведении, но только на первый взгляд. Тут почти не было людей в промасленных робах грузчиков или настоящих матросов, хотя бушлатов и тельняшек было предостаточно. Да и граммофон, хрипевший в уголке, распевал не «Марш красных авиаторов» и даже не «У самовара я и моя Маша…», а что-то эдакое, злобно-уголовное… Сашка прислушался:

Начинаются дни зо-о-олотые
Воровской, безоглядной любви-и-и…
Ой, вы кони мо-о-ои вороные,
Черны-вороны кони мои-и-и-и…

В этот момент вывалившийся из чайной человек чуть не налетел на притаившегося наблюдателя. Белов на мгновение увидел стеклянные глаза человека и мгновенно сообразил: «нарк». Марафетчик неуклюже замахнулся на мальчишку и тут же упал с перебитыми нунчаку ногами. Но несмотря на сломанные коленные суставы, он не закричал, не застонал, а с тупым упорством попытался схватить Сашку одной рукой. Другой он, дергаясь, точно был не живым человеком, а сломанным автоматом, полез к себе за пазуху. Александр подпрыгнул, уходя от захвата, и обрушил страшный удар на темя наркомана. Тот как-то жалобно всхлипнул и осел, растекся по земле.
Сашка сунул руку под кургузый пиджачишко марафетчика и тут же нащупал то, что и ожидал. Наружу появился вполне ухоженный наган с самовзводным курком, а пошарив еще, Сашка отыскал с десяток патронов, две ампулы с раствором морфия и металлический медицинский шприц, почему-то без иглы.
Более подробный досмотр провести не удалось: Бугор изволил окончить ужин и встал, подзывая подавальщика. Саша поднатужился, оттащил труп подальше в тень, затем замер, пропуская мясника, и последовал за ним. Но теперь Бугор осторожничал: трижды он резко останавливался, один раз внезапно поменял направление движения, а потом и вовсе вскочил на трамвай. Хорошо еще, что Александру в его нынешнем возрасте не зазорно было прокатиться на «колбасе» — задней части прицепного устройства. Правда, последние полкилометра пришлось пробежать за трамваем: бдительный постовой разразился оглушительной трелью, а потом прокричал что-то грозное, тряся кулаком. Связываться с рабоче-крестьянской милицией, имея под полой курточки заряженный револьвер, в планы Саши не входило, так что он почел за благо выполнить законное требование и легко соскользнул с «колбасы» прочь.
После трамвая Бугор, видимо, успокоился, и теперь шагал уже спокойно. Дом, к которому мясник привел Сашу, выглядел каким-то покосившимся и неуютным. Но Белова это не смутило: уж он-то хорошо знал, какие хоромы могли скрываться за непритязательной внешностью. По многим приметам Александр распознал «малину» местного криминалитета и собрался.
Домик охраняли. Несколько молодых парней со снулыми, чуть дебильными лицами, бестолково слонялись вокруг, бездарно изображая праздношатающихся. Оценив их расположение, Саша перешел на другую сторону улочки, дождавшись удобного момента, нырнул в пышный куст давно отцветшей сирени и затаился, дожидаясь смены караула.
Организация воровской караульной службы приятно удивила и обрадовала бывшего полковника. Явившийся на смену «часовой» был один! Теперь оставалось только дождаться ухода старой смены.
Стоявший на стрёме шпаненок-переросток даже не дёрнулся, когда ему в голову прилетела нунчаку, и плавно, словно в замедленной съёмке, стёк на землю. Александр оттащил тело в тень, быстро прошёлся по карманам и на секунду опешил, разглядывая трофеи.
Рядом с примитивным кастетом, небрежно выточенным на станке, оказался великолепный стилет, отлично сбалансированный, с фигурной рукоятью и бархатными ножнами. Разглядывая тонкое трехгранное лезвие, Саша разглядел клеймо миланского оружейника примерно шестнадцатого столетия. Как такое чудо, сделавшее бы честь любому музею, оказалось в корявых руках этого генного мусора? «Чудны дела Твои…» — задумчиво пробормотал Александр, упрятал стилет в рукав и двинулся к дому.
У дверей он остановился, несколькими упражнениями вогнал себя в боевое состояние… «Погнали!»
На первом этаже дома было относительно тихо, и лишь трое урок распивали какую-то белёсую мутную жижу из четвертной бутыли.
Словно молния, нунчаку прошлась по головам бандитов, и все трое полегли, даже не успев потянуться за стволами. Контроль Саша делал теми же нунчаку, беря в захват и ломая шею. В карманах пьянчуг, кроме финок из дрянной стали и самодельного кистеня в виде гирьки на ремешке, отыскался потертый браунинг, который Сашка также прибрал себе, здраво рассудив, что невредно иметь пистолет с куда меньшим усилием на спусковом крючке, чем у нагана. Для его не слишком-то сильного детского тела это было важно.
На втором этаже играл патефон. В его шипении, хрипах и завываниях никто из сидевших в комнате не услышал, как весь этаж буквально вымер, превратившись в филиал морга. Восемь тел, разной степени целостности, замерли уже навсегда, а виновник скоропостижной кончины бандитов приостановился перед дверью, за которой шла неспешная беседа.
Главари обсуждали какие-то свои дела, но практически ничего из сказанного Саша не понял. Какие-то клички, отсылки к известным собеседникам событиям и ругань властей. Поняв, что ничего интересного он не услышит, Александр вошёл в комнату.
— Кто хозяин дома?
— А ты, мил человек, каких будешь? — вежливо поинтересовался старик, сидевший в углу.
Вместо ответа Александр выстрелил в ногу его собеседнику, сидевшему рядом и тянувшему руку к поясу.
— Мне нужен один человек для обстоятельного разговора. Он будет жить, а остальные могут умереть.
— С-сучёнок, — упавший на пол мужик, в шелковой рубахе, широких штанах и начищенных до сизого блеска сапогах, сделал движение, которое Саша расценил как угрожающее, и наган поставил точку в ещё одной бессмысленной жизни.
— Пожалуй, я смогу ответить на ваши вопросы, — спокойно произнёс старик и прикрыл глаза.
Четыре выстрела, и мягкий звук падения тел.
Аарон Зигельбаум совсем не был дураком, и когда в комнату вошёл мальчишка с револьвером и пистолетом в руках, сразу оценил и походку, и то, как двигались стволы, отслеживая малейшее движение собравшихся. А ещё ему — уголовнику с сорокалетним стажем, побывавшему почти во всех крупных тюрьмах Российской империи и даже бежавшему с Сахалинской каторги, стало страшно. Он увидел перед собой не человека, а функцию. Чистого убийцу, для которого смерть есть просто не заслуживающий упоминания факт в биографии. Он знавал душегубов, для которых жизнь человека не стоила ровным счетом ничего, но даже они хоть как-то реагировали на смерть себе подобных. А этот мальчишка с красным галстуком на шее убивал без эмоций вообще, словно строгал палочку или забивал гвозди. И Аарон, ничуть не кривя душой, тут же приговорил своих сообщников, надеясь, что его пронесёт и на этот раз.
Затянувшаяся тишина заставила его открыть глаза и оглядеться. Пули легли точно в сердце каждого урки, что лишний раз говорило о верности принятого решения. А перед ним стоял худощавый мальчишка в потертой серой одежде и пионерском галстуке на шее. Мальчишка с двумя пистолетами, остро пахнущими порохом. И с глазами палача…
— Что вас интересует? — спросил Зигельбаум, из всех сил надеясь, что мальчишка не заметит легкого подрагивания голоса.
Александр чуть улыбнулся, и Аарон понял, что мальчишка заметил. Коротко упало:
— Общак.
— Э-э-э… Весь?
Снова легкая тень улыбки.
— Зависит от вашей активности, гражданин?.. — Александр вопросительно взглянул на старого урку.
— Аарон Зигельбаум, — старик подавил желание вскочить, справедливо рассудив, что резкие движения могут плохо отразиться на его здоровье, а потому поклонился сидя. — Аарон Мейерович Зигельбаум. — Он так боялся за свою жизнь, как не боялся никогда, даже на Сахалинской каторге, а потому быстро говорил, понимая, что пока говорит — живет… — В определенных кругах известен как «Бухгалтер», «Счетовод», «Казначей»… Прошу меня извинить: а что означает: «зависит от нашей активности»?
Не сводя с Зигельбаума внимательного взгляда, Александр спокойно ответил:
— Я не знаю размеров вашего общака. Если вы были настолько активны, что я не смогу унести весь — излишек веса останется вам, Счетовод. — И предваряя следующий вопрос, не отводя глаз, показал пальцем на стоявший у стены слегка потёртый фибровый чемодан. — Предельный объем, если брать бумажные деньги. Если вдруг у вас имеются золотые червонцы — разумеется, меньше.
— А вам хватит этого чемоданчика? — заботливо спросил Аарон Мейерович. — Ведь это не так уж и много. Да и особенно крупных купюр у нас нет, уж не посетуйте, молодой человек.
Он очень боялся, как бы этот малолетний убийца не решил, что и старый Зигельбаум «может умереть», а потому продолжал говорить все быстрее и быстрее, захлебываясь и перебивая сам себя:
— Собственно говоря, бумажек по двадцать пять червонцев у нас совсем немного… не ходовая бумажка, видите ли… да и по десять червонцев… хотя, конечно… вы позволите?..
Александр прервал этот словесный водопад:
— Надо будет ещё, зайду к кому-нибудь другому.
— Ох-ох-о, — Аарон, стараясь не смотреть на стволы, следившие за ним, подошёл к чемодану и, сметя со стола посуду, поставил его и открыл. — Страшно подумать, сколько грязи из-за такой мерзкой вещи, как деньги.
Примерно треть объёма чемодана была занята плотными связками купюр. Зигельбаум внимательно осмотрел каждую пачку, отбросил в сторону несколько, пояснив: «десятки». Кинув быстрый взгляд в ту сторону, куда упало отброшенное, Сашка убедился, что старый уголовник не соврал: на пачках действительно красовалась надпись «Один червонец».
Приговаривая: «Я, извините, только на секундочку», Аарон достал из-за портьеры небольшой ломик, поддел одну из половиц и вытащил наружу несколько железных коробок. Зигельбаум поставил их на стол и стал перегружать деньги из коробок в чемодан.
— Извините, молодой человек, вот тут бриллианты и золото — вам их класть?
— Нет, — чуть качнул головой Александр. — Оставьте…
— Понятно… Молодому человеку нужны именно деньги, значит, надо класть только деньги… Прошу… — Зигельбаум захлопнул чемодан и пододвинул его Александру.
— Спасибо. — Александр кивнул и, уже уходя, обернулся. — Надеюсь, вам не придёт в голову меня искать? В каком-то смысле я пообещал вам жизнь и совсем не намерен отказываться от своих слов.
— Да что вы?!! — Аарон замахал руками и изобразил на лице негодование. — Я только рад, что познакомился с таким замечательным молодым человеком, как вы… Собственно говоря: зачем мне, старому человеку, столько денег? Это вот, — он пихнул ногой одного из лежащих на полу, — они. Глупые, жизнь знают только по рассказам… Они воображают… воображали, что можно просто вот так прийти к старому Аарону и сказать: «Уходи, теперь мы здесь главные». Просто смешно, ведь правда?..
Белов слегка кивнул:
— Я рад, что мы поняли друг друга. И раз уж пошла такая пьянка… Если у вас есть родственники на западной границе СССР, постарайтесь вывезти их до сорокового года. После такой возможности, скорее всего, не представится. Кстати, если вы мне понадобитесь — я вас найду. Вы не против?
Аарон кивал головой так часто, что казалось, будто его голова сейчас оторвется и улетит:
— Это будет очень приятно, если мне снова выпадет счастье встретить вас! Всегда прошу… Если только понадобится… Без всяких церемоний… — А когда он услышал, как заскрипела входная дверь, то тихо вздохнул и прошептал: — Еще большим счастьем будет не то, что никогда больше не видеть, а и вообще забыть…

Поезда через Калинин уже и тогда проходили довольно часто, но давка за билетами была знатная. Лишь у одного окошка людей почему-то не было. Белов повертел головой и обратился к солидному мужчине в защитном френче, который стоял в сторонке и курил папиросу с длинным мундштуком.
— Простите, а почему в эту кассу никого нет?
«Френч» окинул взглядом худого паренька с пионерским галстуком и, улыбнувшись, ответил:
— Так это на «Красную стрелу», товарищ пионер.
Александр задумался, но так и не понял ответа. В прошлой жизни он раз десять ездил на «Красной стреле», но никогда не замечал, чтобы на этот поезд билеты продавались отдельно. Чем же этот поезд так не угодил жителям Калинина и его окрестностей?
Он состроил самую простодушную физиономию, какую только смог, и снова спросил курильщика:
— А что, никто не хочет ехать на «Красной стреле»? Почему, а, дяденька?
Обладатель френча усмехнулся, слегка наклонился к Саше и негромко произнес:
— Дорогие билеты, товарищ пионер. А там еще и табличка висит, видишь? Одни спальные остались…
Он хотел было потрепать мальчика по волосам, но его рука встретила пустоту: Белов рефлекторно перетек назад, отодвинувшись на десяток сантиметров.
— Ну что ты, товарищ, не бойся… — «Френч» покровительственно улыбнулся. — Что, очень в Москву надо?
Саша кивнул и опять спросил:
— А сколько они стоят? На «Красную стрелу»?
— Двадцать два рублика, да еще и пятнадцать копеек. Так что…
Обладатель френча не договорил и замер, уронив папиросу. Мальчишка с фанерным чемоданом подошел к кассе, протянул в окошко купюру в три червонца и попросил:
— Один. До Москвы. На сегодня.
И через минуту снова спросил:
— А нумерация вагонов «с головы» или «с хвоста»?
Третий секретарь Московского обкома ВКП(б) Михаил Ефимович Михайлов — тот самый «френч», с удивлением разглядывал своего будущего попутчика. Мальчишка, который собирается ехать в Москву в спальном вагоне?! Абсурд, невозможно! Но он взял билет и вот собирается ехать. Загадка… А загадок Михаил Ефимович не любил. В первую очередь потому, что разгадывать их не умел…

Раздался гудок, ему ответил звон колокола на перроне. Саша посмотрел на вокзальные часы, а потом на наручные, которые он прихватил между делом у одного из покойных бандитов. Ну что ж, идут верно. Наверное, не врет надпись на циферблате «Брегет». Хотя от бандита всего можно было ожидать: и подделки, и хренового ухода за тонким механизмом. Антиударных часов вроде бы еще не изобрели, а жизнь у этих отбросов общества лихая — и стукнуть могут, и в воде утопить, и намагнитить…
Однако трофей тикал точно. Александр удовлетворенно кивнул и, подхватив чемодан, двинулся к вагону.
Михаил Ефимович Михайлов исподволь наблюдал за странным пионером и чувствовал, что загадка не просто не отгадывается, а еще сильнее запутывается. Ну вот например: «Красная стрела» подошла ровно минута в минуту, а для удивительного мальчика точность поезда вроде как и не в новинку. Да еще и часы на руке… Мало того что стоят они запредельно дорого — десять, а то и двадцать рублей, так еще и поди, достань! Гострест «Точмех» лишь карманные часы производит, да и те — только по железнодорожникам, красным командирам и морякам распределяются, а тут — наручные! Нет, у самого Михаила Ефимовича есть наручные часы, и очень даже неплохие — «Омега», но чтобы у мальчишки… Который к тому же берет билет на «Красную стрелу»!
Так как в Калинине в спальный вагон было продано всего два билета, не было ничего удивительного, что оба пассажира оказались в одном купе. Важный, усатый проводник помог Саше занести его чемодан и уложить его в ящик под полку.
— Почитать что-нибудь, товарищ пассажир? — поинтересовался он, не ожидая ответа, но к его удивлению, мальчик попросил свежие газеты.
— «Правда», «Известия» и «Ленинградская правда» у нас свежие, а вот московские, извините, вчерашние, — на всякий случай предупредил он, но мальчик только кивнул и сразу погрузился в чтение.
Михаил Ефимович тоже попросил «Правду», сто граммов и бутерброд с колбасой. Удивительный пионер, услышав заказ, поднял голову:
— А здесь можно поесть заказать?
— У нас буфет есть, — с достоинством ответил проводник. — Можем, например, пирожок организовать, товарищ пассажир, чайку там…
— Кофе у вас есть? — не дослушав, спросил странный мальчик. — Пожалуйста, две чашки черного кофе, покрепче, без сахара, потом… Минералка у вас есть?
— Нарзан.
— Бутылку нарзана, три бутерброда. Пирожки с чем?
Проводник посмотрел на пионера и более человечным тоном произнес:
— С яблоками и с малиной. А еще можно сосиски с горошком разогреть… — И на всякий случай пояснил: — Сосиски — это такие колбаски маленькие. Вкусные, горячие. Ты, товарищ, в своем детдоме таких и не пробовал никогда. Эдакое диво не во всяком ресторане подают. Вот разве…
Михаил Ефимович заметил, что пионер собрался было прервать проводника в самом начале его оды сосискам, но услышав про детдом, передумал и лишь сказал коротко:
— Давайте. Сколько всего с меня?
Заказанный ужин стоил три рубля двадцать семь копеек. Саша вынул из кармана курточки пять рублей, полученных на сдачу в кассе, и снова углубился в чтение. А Михайлов продолжал поглядывать на него из-за газеты. Мальчишка как мальчишка. Лицо правильное, словно с плаката, взгляд острый, не зашуганный. Интересно, а с чего проводник решил, что парнишка — приютский? Михаил Ефимович одним махом осушил принесенные сто грамм, зажевал бутербродом, а проводник в это время расставлял на столике в купе бутылку с нарзаном, стакан, чашку с кофе, стеклянную горчичницу с блестящей крышкой…
Пионер, не поморщившись, единым духом выпил чуть не полчашки кофе и принялся за бутерброды. Ел он жадно, словно бы не разбирая вкуса, при этом не отрываясь от газет. «А быстро же, чертяка, читает, — подумал Михайлов. — Вон, Столичную „Правду“ уже осилил — за „Ленинградку“ принялся…»
Проводник тем временем принес еще одну чашку кофе, поинтересовался, когда подавать сосиски, высыпал на стол сдачу мелочью и вышел из купе. Михайлов поторопился за ним:
— Послушайте, товарищ…
— Да? — обернулся проводник.
— Мне еще сто грамм с бутербродом, стакан чаю и… Вот еще что. Почему вы, товарищ проводник, решили, что пионер — из приюта?
Проводник улыбнулся и разгладил роскошные буденновские усы.
— Так чего же удивительного, товарищ? Вы посмотрите, как одет-то? Все ж казенное. Так только в детских домах одевают… — Тут он чуть наклонился и, понизив голос, посоветовал: — Вы только не вздумайте его «приютским» назвать. Они этого не любят. Шибко не любят.
— Но к кому может ехать такой парень?
— Значит, признал его папанька, а может, нашёл. В гражданскую сколько семей разошлось — концов не найти. А вот часики у него интересные, да и денежка есть. Значит, не простой человек у него в Москве-то… Нажалуется такой архаровец своему отцу, или кто у него там в Москве — взгреют. Решительно заявляю: взгреют…
Михаил Ефимович вернулся в купе, сел на свою полку и задумался. С одной стороны, проводник — прав. Одежда у мальчика какая-то… Серая, мышастого цвета курточка, такие же штаны, на ногах — парусиновые ботинки, из тех, что никто не купит, кроме как от крайней стесненности средств. С другой — он наконец разглядел часы на руке, да еще какие! «Брегет», которые его, привезенной из Германии «Омеги» стоят раза в три дороже. Если не в четыре. Билет на «Красную стрелу» взял, завтрак себе чуть не царский заказал…
«Да ведь он — просто вор! — мелькнуло в голове у Михайлова. — Украл где-то деньги, часы и дал деру из своего приюта… тьфу ты! — детского дома». Вот и решение загадки! Михаил Ефимович снова поторопился к проводнику и, предъявив документы, велел вызвать милицию на вокзале.
— Пусть этого субчика прямо на вокзале примут! — закончил он и страшно довольный собой вернулся в купе, проигнорировав сочувственный взгляд железнодорожника. Остаток пути он сидел спокойно, предвкушая, как на вокзале милиционеры арестуют этого пионера, отберут у него ворованные часы и деньги, да и вообще… За этими приятными мыслями он задремал…
Приходила «Красная стрела» уже около полудня, так что Александр на всякий случай выпил еще одну, третью чашку кофе, чтобы не оказаться по прибытии в Москву очумевшей совой. На вокзале поспать не удалось, а сидеть в вокзальном ресторане тоже было не с руки.
Он давно заметил нездоровой интерес «френча» к своей персоне, но не слишком волновался. Белов рассудил, что документы на бланках ОГПУ, с печатью и подписью одного из особо уполномоченных округа, что было равно званию полковника, сработают так же, как в прежние-будущие времена действовал на милицию и полицейских спецпропуск-«вездеход», носивший в определенных кругах несколько грубоватое, но в общем верное название «Иди на х…!». В крайнем случае Ляо должен был выручить. Ведь не актировать же родную советскую милицию прямо на вокзале? Убивать своих — вообще дурной тон, а уж делать это по столь мелкому поводу совсем глупо.
А потому Саша спокойно доел поздний ужин или ранний завтрак, прочитал все газеты и даже успел полюбоваться пейзажами, неторопливо мелькавшими за окном.
Относительно реакции милиционеров он не ошибся. Не успел поезд полностью остановиться, как в купе без стука вошли двое милиционеров в фетровых шлемах с большими красными звездами. Один из них бесцеремонно ухватил Сашу за плечо:
— Документы!
Белов не торопясь достал командировку и временное удостоверение, выписанные Куан Ляо:
— Прошу, — и не удержался, чтобы не поёрничать: — А что, милиционерам представляться уже необязательно? Что-то я про такой приказ по комиссариату не слыхал…
Второй милиционер, своим шлемом живо напомнивший Сашке британского «бобби», сурово посмотрел на мальчика:
— Поговори у меня, умник…
— Всенепременно, только запишу номер вашего знака. Думаю, что предметный разговор там, где надо, будет иметь должные последствия.
Милиционер побагровел и попытался было отодвинуть своего товарища, но тот уже увидел подпись и печать на предписании и, резко отпихнув напарника плечом, приложил руку к шлему:
— Извиняй, товарищ пионер. Служба… С транспортом до ЗиСа не помочь?
Белов помотал головой и вдруг, повинуясь какому-то странному чувству, показал глазами на своего попутчика.
Милиционер понимающе кивнул и, повернувшись к Михайлову, сурово произнес:
— И ваши документы, гражданин, — потянул носом и добавил еще суровее: — Что ж это вы: с утра пораньше, а уже «газуете»? Нехорошо…
Тот вскинулся:
— Да я!.. Я третий секретарь обкома!.. Я из командировки!..
— А командировочка у вас, товарищ третий секретарь, до какого числа? — елейно поинтересовался второй. — До сегодня или до вчера?..
Одновременно с этими словами он пропустил Сашу с чемоданом, слегка похлопав его по плечу, как бы обозначая этим принадлежность к общим структурам. Окончания разговора милиционеров с «френчем» Белов дожидаться не стал и, кивнув на прощание проводнику, вышел в суету и толкотню вокзала.

3

В этот час на Октябрьском вокзале творилось сущее вавилонское столпотворение. Кричали мамаши, требуя, чтобы их чада не отходили далеко, вопили носильщики, предлагая свои услуги, звенели станционные колокола, гудели и свистели паровозы… Несмотря на все старания, пару раз Саше не удалось увернуться, и его довольно чувствительно толкнули в спину. А уж сколько раз обматерили…
Но все на свете имеет конец, и вот Белов уже стоял на площади, где возвышался закрытый дощатой обрешеткой павильон станции метрополитена. Жаль только, что до ввода его в строй оставалось еще около года…
Оглядевшись, Саша чуть было не пожалел о своем отказе от милицейской помощи. Приезжие с трех вокзалов брали приступом немногочисленные автобусы, а трамваи отъезжали, просто облепленные пассажирами со всех сторон. Люди висели на подножках, на сцепках сидели по двое-трое, а некоторые умудрялись цепляться даже за окна.
Там же, где в Сашином прошлом-будущем гуртовались таксисты и частники, в тридцать четвертом стояли два автомобиля и с десяток извозчичьих пролеток. Александр направился было к ним, но вовремя спохватился: его возраст и одежда явно говорят о неплатежеспособности, так что немногочисленные таксисты и извозчики пошлют его куда подальше. Если же показать им деньги — реакция подобных субъектов непредсказуема. Вдруг польстятся на «легкую добычу» в лице подростка. А лишнее актирование никому не нужно.
Внезапно Саше бросились в глаза большие буквы «МОСТОРГ». Огромный плакат призывал граждан покупать в «Мосторге» все, что требуется для счастливой советской жизни. Что ж, пожалуй, следовало воспользоваться эти заманчивым предложением…
Белов рассуждал просто: его внешний вид ну никак не соответствует внутреннему содержанию. В самом деле, в том странном инциденте в вагоне «Красной стрелы» отчасти виноват и он сам. Нечего было пробуждать к себе нездоровый интерес всяких «френчей» и прочих бдительных граждан столь явной разницей между объемом финансовых трат и прикидом «приютской крысы». А значит — вперед, к смене внешних атрибутов!
От вокзала он бойко дошагал до Красносельской улицы, слегка помахивая чемоданом. Нельзя сказать, что чемодан был такой уж легкий, но в планы Александра не входило всем и каждому показывать, что чемодан у детдомовца туго набит. Поэтому он старался, хотя рука уже начинала побаливать…
Подойдя к перекрестку, на котором находилась трамвайная остановка, Белов глубоко задумался. Москву он знал хорошо, но в своем времени, сто лет тому вперед. То есть в наличии метро, автобусы и троллейбусы, а не только одни трамваи. Вот как, например, добраться отсюда до ЦУМа? Спросить бы у кого-нибудь? Так ведь он даже не знает, как этот ЦУМ сейчас называется…
Откуда-то из глубин памяти вынырнуло непонятное словосочетание «Мюр и Мерлиз». Вроде бы так назывался ЦУМ до революции, но вот как он называется сейчас?..
— Извините, — обратился Саша к прилично, по-городскому одетой молодой женщине со значком КИМ на груди. — Вы мне не подскажете, как до «Мюр и Мерлиза» добраться?
Та, оглядев Белова, улыбнулась хорошей, открытой улыбкой:
— Вот сейчас двадцать первый номер подойдет — сядешь на него и доедешь до Старой площади. Кондуктор объявит. А там пересядешь на…
— Спасибо вам большое, — прервал ее объяснения Саша. — От Старой площади я знаю, как дойти. Не маленький, дотопаю.
Женщина еще раз окинула его оценивающим взором, потом согласно кивнула:
— Дойдешь, если дорогу знаешь. Что, товарищ пионер: давно в Москве не был?
— Ну… Не то чтобы давно, просто вот тут, в районе… — Белов отчаянно пытался вспомнить, как в старые времена называли здешние места, но ничего не выходило.
— На Каланчевку не заходил? — удивилась женщина. — Что, даже в Сокольники не ездил?
То, что Сокольники в то время были одним из основных центров досуга молодежи, Александр знал и мысленно чертыхнулся за такой прокол. А впрочем…
— Да мне Сокольники особо и не нужны, — произнес он уверенно. — Мы возле Калужской заставы жили, так что у меня — Нескучный под боком.
— Тогда конечно, — согласилась кимовка и легонько подтолкнула Сашу вперед. — Давай, товарищ. Вон твой трамвай подходит.
Белов легко вскочил на подножку, протянул кондуктору двугривенный, пояснил, что едет до Старой площади, и, получив билетики, прошел внутрь. Народу было на удивление немного, и Саша даже сел на место возле окна. Трамвай покатил к вокзалам, и вот там-то и началось то самое мамаево побоище, которое Александр наблюдал минут двадцать тому назад.
Вагон был уже переполнен, но люди все лезли и лезли. Казалось, что вот-вот, и кто-нибудь окажется сидящим или лежащим на головах у прочих пассажиров. И тут внимание Белова вдруг привлек молодой парень в косоворотке и какой-то удивительной плоской клетчатой кепке с «ушами» на манер шапки-ушанки. Дополняли это великолепие полосатые брюки, заправленные в начищенные до зеркала «хромачи». Но Александра заинтересовал не этот несуразный наряд, а поведение его обладателя. Парень явно «работал». Скорее всего, это был карманник, но — чем черт не шутит? — мог оказаться и сотрудником УгРо, проводящим операцию по слежению или задержанию. Во всяком случае, для начала Саша решил проследить за непонятным объектом.
Следить с сидячего места было неудобно, а потому он встал и уступил место какой-то полной, крашеной тетке с объемистой сумищей в руках. Та буркнула: «Спасибочки» и грохнулась на сиденье, водружая свою ношу на колени. Что-то показалось Белову странным, а через секунду он уже понял — что. Сбоку сумки торчала какая-то тряпка. Из свежего разреза…

Корсет работал быстро и легко. В свои двадцать шесть он был уже опытным щипачём, причём одним из лучших в Москве. А сегодня он работал особенно красиво: с ним вместе был «васек» — малец, еще не заслуживший собственной клички, который должен был принимать хабар и сносить его из вагона. Васек отзывался на имя Петька и мечтал когда-нибудь стать таким же, как он — Корсет, вор первой статьи.
Корсет уже взял приличный лопатник у какого-то штымпа в дорогом прикиде, парочку кошельков у двух разинь, прихватил изрядную пачку купюр у толстой тетки, аккуратно помыв сумку, и собирался слить всё это ваську, когда вдруг перед ним возник невидный, тощий паренек с красным галстуком. Корсет не успел даже удивиться, когда паренек вдруг схватил его за руку, рванулся и коротко взмахнул другой, свободной рукой. Что-то кольнуло Корсета в подмышку, а потом сразу же все вокруг стало красным, и в глазах померк свет…

…Белов молниеносно спрятал стилет в рукав. Тонкое трехгранное лезвие оставило лишь малюсенькую ранку, которая даже не кровоточила. Да сама сталь вышла чистой. Точный удар в сердце. Александр, считавший, что вор не должен сидеть в тюрьме, а лежать в могиле, мгновенно оценил качество «работы» и набрал побольше воздуха в лёгкие.
— Ой! Товарищи! Тут дяденьке плохо!
Детский голос прорезал гомон трамвайного столпотворения. Стоявшие рядом начали поворачиваться, а потом шарахаться от оседающего мешком молодого мужчины с закатившимися глазами. Возле него стоял мальчишка лет тринадцати-четырнадцати, который пытался поддержать падающего. Внезапно он снова закричал:
— Ой! Товарищи! А у него тут кошельки! Он, наверное, вор!
Пассажиры заволновались, принялись хвататься за карманы:
— Ах ты ж! Нет кошелька! Зараза!
— Ой, мамочки! Сумку порезали! А там — деньги казенные!
— Граждане, да что же это! Портмоне сперли!
— А ну-ка, парень, — к упавшему протиснулся военный в гимнастерке с кубарями комроты. — Давай-ка посмотрим, что это тут…
— Его какой-то дяденька толкнул, — быстро сообщил Белов. — Прямо в грудь, и тут же — на выход. А этот постоял, постоял, а потом на меня падать начал…
— Ишь ты. Глазастый ты, паренек… — Военный наклонился к упавшему, оттянул веко и тут же сообщил: — Холодный. Милицию надо звать. А ты, — он повернулся к Саше и потрепал его по волосам, — подрастешь — приходи к нам. Нам в Красной Армии такие глазастые и внимательные очень нужны. Стрелять-то умеешь? — Саша кивнул, и военный продолжил: — Приходи-ка, товарищ пионер, к нам, в Бауманский район, в клуб ворошиловских стрелков. Отменный из тебя стрелок выйдет, я тебе говорю…

Паренек, откликавшийся на «Петьку», хотя на самом деле его звали Федором, осторожно проталкивался к выходу. Он точно видел, как тощий пионер ткнул рукой куда-то его хозяина и наставника Корсета. В последний момент в руке парня с красным галстуком мелькнуло что-то острое, блестящее. Слова «стилет» васек не знал, но зато прекрасно знал слово «заточка». Кто и за что упокоил Корсета? Федор прекрасно видел глаза пионера — холодные, уверенные, стальные. Такие глаза он видел у законных мокрушников, причем у таких, которым фраера замочить — что стакан воды выпить.
И тут мальчишка вспомнил жуткую историю о шайке, которая наводила ужас на Москву лет десять тому назад. Во главе нее стояли двое: горбун и карлик. Горбун был «Иваном», а вот карлик мочил, кого горбун указывал. Неужто это все — правда?
Содрогаясь от ужаса, васек спрыгнул с подножки трамвая и дал деру во все лопатки…

— …Миленький, да как ты у него кошельки-то заметил? — ворковала толстуха, обнимая Сашу потной красной лапищей. — Ведь деньги-то у меня — казенные, как бы я за них оправдалась-то, а? Вот ведь ты какой глазастый, спасибо тебе большое…
Толстуха оказалась одной из кассирш Мосторга — того самого, в котором Белов собирался переодеться. Узнав о том, что мальчик только сегодня приехал в Москву к дальнему родственнику из детского дома, кассирша взяла над ним шефство и пообещала, что уж она-то паренька оденет с иголочки.
Теперь она вела Сашу в Мосторг, попутно рассказывая, как она живет — одинокая, никому в целом свете не нужная, а ведь у нее отдельная огромная комната, не проходная, и с достатком все нормально, потому что она — не просто кассирша, а старшая кассирша, и вообще…
Белов слушал воркотню Веры Степановны — так звали пышнотелую кассиршу, и думал про себя, что если прием на ЗиСе окажется прохладным, можно попробовать зацепиться за эту вот деятельницу советской торговли, тем более она явно намекает, что не прочь была бы усыновить такого вот замечательного пионера. Впрочем, в любом случае стоит сохранить контакт с такой доброй и отзывчивой тёткой…
В здание Мосторга — будущего ЦУМа они вошли со служебного входа. Седоусый вахтер в очках не обратил на них никакого внимания, лишь слегка кивнул, и Вера Степановна повела Сашку в «святая святых» — подвальный склад. Там быстро пошепталась с толстяком-товароведом и, повернувшись к Александру, спросила:
— Сашенька, а у тебя денег-то сколько? А то я добавлю, если вдруг не хватит…
— Тетя Вера, да вы не волнуйтесь, — Белов специально назвал ее тетей и удовлетворенно заметил, как расцвела «товарищ старший кассир». — Дядя денег выслал, вот…
И с этими словами он показал тонкую пачку «пятёрок».
— Ишь ты, — влез в беседу товаровед. — Вот уж не знал, Степановна, что у тебя родичи, да еще и такие обеспеченные.
— Это брата-покойника жены свояк, — мгновенно выпалила Вера Степановна. — А Сашенька ему — племяш родной. Ты ведь знаешь, Захарыч, что у меня — никогошеньки. Вот Сашенька для меня — человек не чужой, а очень даже близкий…
— Ну, коли так, — толстяк Захарыч исчез в недрах склада и вскоре вернулся, держа в руках объемистый сверток. — Примерь-ка, вьюнош.
Белов развернул сверток и хмыкнул про себя: Мосторг выделил ему лучшее из того, чем располагал. Защитная рубашка с коротким рукавом навыпуск, такие же бриджи до колен и пилотка. Причем не испанского типа, с кисточкой, а настоящая, военного кроя. Стоящая одежка, только, наверное — дорогая…
— Тетя Вера, это же очень дорого, — произнес он, стараясь придать голосу подходящую неуверенность. — Я такое взять не могу…
— Ишь чего выдумал, — вскинулась Вера Степановна. — Одевайся, не думай. А Захарыч тебе сейчас еще сандалии и ремень принесет.
И она подтолкнула Белова к маленькой каморке, в которой он и переоделся. Это было совсем не лишним: стилет светить вовсе не хотелось…
Вечером того же дня Белов сидел в действительно громадной — метров тридцать! — комнате Веры Степановны и пил чай с пряниками и малиновым вареньем, которое очень любил еще с того, будущего детства. Хозяйка комнаты постелила ему на диванчике и теперь сидела перед ним за столом, умильно глядя на мальчишку. Они вместе решили, что на ЗиС Саша пойдет завтра, а вот сегодня он будет ночевать у своей новообретенной тетки.
— Ты смотри, Сашенька, если вдруг ты дяде не ко двору придешься — сразу же ко мне! Обещаешь?
— Честное пионерское, тетя Вера. Под салютом. Если что не так — сразу к вам.
— Да что ты меня на «вы» называешь? Вот, правда, обижусь. Ты мне давай «ты» говори, понял?
— Понял, тетя Вера.
— А то и сразу оставайся. Скажи: так, мол, и так. Встретил сестру матери своей, которую умершей считал.
Белов едва не фыркнул, представив себе лицо сотрудника ОГПУ, который узнает, что у немецкой коммунистки из старинной аристократической прусской семьи сестра работает в Мосторге. Но пообещал, что обязательно подумает…

А тем временем к командированному третьему секретарю образовалось несколько серьёзных вопросов, и он под надзором двух милиционеров прошёл в отделение.
Строго говоря, с документами у него был полный порядок, но опытный сотрудник, воевавший в ЧОН и срисовавший метки на командировочном удостоверении пионера «оказать содействие» и «пропустить без досмотра», счёл, что кашу маслом не испортишь, и решил помурыжить деятеля, а там глядишь, и вскроется что. Мутноватый был товарищ, по мнению уполномоченного Васина. А вот пионер, тот наоборот. Васин очень хорошо помнил таких вот мальцов, воевавших у Будённого в разведке и командовавших эскадронами и батареями. Нрав у мальчишек был резкий, беспощадный и в плен они не сдавались, предпочитая смерть на поле боя — бесчестью плена.
А встречавшие, увидев эту сцену, страшно засуетились. Не вступая с милиционерами в контакт, сразу же позвонили куда-то и исчезли, оставив товарища на растерзание вокзальной милиции. Они очень хорошо понимали, что под видом вокзальных милиционеров могли быть специалисты с Лубянки, и малейшее движение вокруг задержанного будет ими отслежено.
Тревожный звонок с Октябрьского вокзала, проскочив двух посредников, наконец достиг ушей человека, которого в СССР уже никогда не будут называть «кукурузником», и отразившись, словно в зеркале, вернулся к исполнителям.
Через час за командированным прибыл конвой из центрального аппарата, и трое мужчин с холодными взглядами увезли третьего секретаря в вечность, расположенную в этот раз в Москва-реке.

На другой день Александр поднялся рано, вместе с Верой Степановной. У нее сегодня была первая смена, и она поторопилась накормить «Сашеньку» до своего ухода.
Завтрак был простой, но сытный и вкусный. Вареная картошка с постным маслом, пара кусков остро пахнувшей чесноком колбасы, мягкий хлеб и чай, в который добросердечная Вера Степановна бухнула три полных ложки сахару. Да еще и «с горкой»! Напиток превратился в горячий сироп, но так как качество заварки оставляло желать лучшего, то Белов не возражал.
Хозяйка, сложив руки под подбородком, с умилением следила за тем, как с аппетитом ест «ее мальчик».
— Вот, Сашенька, сейчас покушаешь — и пойдем. А может, мне лучше с тобою пойти? Новая идея захватила Веру Степановну, и она тут же принялась ее развивать. — Правда, а? Придем, я хоть на дядю твоего посмотрю. Ты ведь учти, Сашенька: это для тебя он — родной человек, а я-то, может, что важное увижу. Мало ли… Опять же на жилищные условия его взглянуть, а то положит тебя где-нибудь в чулане. А тебе солнце нужно, воздух…
Белов с большим трудом уговорил Веру Степановну не отпрашиваться с работы, пообещал, что сразу же, как только устроится, пригласит ее в гости. Чемодан по здравом размышлении решил не брать с собой, а оставить здесь.
Они вместе вышли из дома, женщина посадила мальчика в трамвай и долго махала ему вслед, украдкой смахивая слезы.

Добраться до главной проходной Завода имени Сталина было не так-то легко. Это потом, когда появится станция метро «Автозаводская», все станет просто: вышел из метро и шагай вперед — не ошибешься. А в это время…
Сперва — до Варварки, а потом — на шестнадцатом номере пилить чуть не через пол-Москвы, аж до рабочего поселка AMO. А оттуда — пешочком, до проходной. Небыстрое дело, неблизкий путь… Белов вздохнул, поправил пилотку и подошел к дверям проходной, через которые втекал на завод человеческий поток. Пришлось подождать, пока пройдут идущие на смену. Но все на свете имеет конец, и вот Александр распахнул дверь и вошел в здание.
На проходной стоял вахтер в синей гимнастерке и фуражке с нагановской кобурой на потёртом ремне. Саша, улыбнувшись охраннику, вежливо спросил:
— Скажите, пожалуйста, мне нужно видеть товарища Горенко. Как мне к нему пройти?
Вахтер внимательно оглядел мальчишку с красным галстуком, потом указал на окошко напротив:
— Вон туда ступай. Пропуск надо выписать.
К удивлению Белова, пропуск ему выдали без лишних вопросов, лишь напомнив, что на обратном пути он должен сдать его с пометкой самого Горенко. Получив кусочек бумаги со слегка смазанной синей печатью, Саша снова подошел к вахтеру:
— А теперь куда, дяденька?
Вахтер легонько подтолкнул его к дверям:
— Во-он там, видишь? Маленький такой домик, с желтой дверью. Вот туда и шуруй, а там спросишь.
Александр зашагал в указанном направлении и почти сразу же столкнулся с плотным человеком в защитной форме, с нашивками ОГПУ на рукаве. Крепыш чуть не сбил Белова с ног и тут же рявкнул:
— А ты тут что делаешь?! Кто пропустил?!!
— Я к товарищу Горенко, — с достоинством ответил Саша. — Вот пропуск.
Он хорошо знал тип вот таких вот крепких живчиков, которые сначала стреляют, а потом разбираются. Лучше всего на них действовала спокойная уверенность и выставленное напоказ чувство собственного достоинства.
Вот и теперь человек в защитной форме круто остановился и с интересом посмотрел на Белова.
— Постой-постой… Это не о тебе Ляо звонил? А ну-ка…
Александр посмотрел на него с таким же интересом, а затем спросил:
— А ваши документы посмотреть можно?
— Ишь ты! — восхитился крепыш. — Хорош, правда — хорош! Ну, смотри, изучай. Да, и мне свои покажи…
Они одновременно обменялись бумагами. Саша осмотрел удостоверение в зеленой коленкоровой обложке. «Андрей Тарасович Горенко, особоуполномоченный ГУГБ, 3-й отдел…» Вроде все верно…
— Так, Александр, сейчас топай в отдел. Там спросишь Казенкина, он тебя в мой кабинет проводит. И сиди пока там, жди меня. Часа через четыре поговорим…
— Через четыре?
— Ну, извини, дела. Сегодня митинг на заводе, товарищи из ЦК будут…
Белов кивнул и пошел было к зданию первого отдела, но тут же обернулся и припустил вслед за Горенко. Ему показалось весьма интересным побольше узнать о структуре охраны первых лиц государства в эти довольно-таки примитивные времена.
— Товарищ Горенко, а можно мне посмотреть? Сходить на митинг?
Особоуполномоченный ГУГБ обернулся, задумчиво посмотрел на Александра, каким-то неуверенным движением почесал лоб. А после широко улыбнулся:
— Да, дело такое, когда ещё людей из самого центрального комитета увидишь? Ладно, товарищ Белов. Будь по-твоему. Пошли. — И зашагал вперёд твёрдой походкой.
Они прошли сквозь несколько зданий и оказались в огромном сборочном цеху. Там кипела работа, но не та, что обычно. С десяток рабочих, яростно размахивая молотками, сколачивали высокую трибуну из свежеструганых досок, еще десятка два точно обезьяны ползали по стальным фермам вверху и растягивали транспаранты. Остальные оборачивали колонны и накрывали линию конвейера широкими полотнищами кумача. Чуть в стороне группа комсомолок в алых косынках разучивали приветствия, выкрикивая их нестройным хором.
Но вся эта суета Белова не заинтересовала. Он во все глаза рассматривал нескольких молодых людей, гуртовавшихся по углам громадного цеха. Парни носили красноармейскую форму с ярко-красными петлицами, но почему-то без «кубиков», «треугольничков» или иных знаков различия. И еще в глаза бросалось отсутствие оружейных кобур на ремнях, которыми туго подпоясались гэпэушники. «И где ж это они стволы попрятали?» — подумал Саша, внимательно разглядывая местную спецуру. И даже присвистнул, заметив слегка встопорщенную гимнастерку одного из парней: «Мать моя! Эти олухи наганы под гимнастёрки сунули?! А доставать как собираются?!!»
Не снеся такого надругательства над здравым смыслом, он осторожно тронул Горенко за рукав:
— Андрей Тарасович, а почему охрана без оружия?
Тот усмехнулся:
— Они — с оружием, только носят его скрытно. Ну, чтобы другим видно не было, понял?
— Ага… Под гимнастерками, да? А если понадобится быстро ствол достать — как они? Ремни станут рвать или через ворот за пазуху полезут?
Горенко скривился, точно раскусил лимон. Честно говоря, ему и самому не нравилась эта идея спрятать оружие под гимнастерки, но приказ о скрытом ношении пришел с самого верха, а народная мудрость гласит: «С сильным — не борись, с богатым — не судись, с начальством — не спорь!» Хотя паренек был совершенно прав: случись что — достать оружие будет очень сложно…
— Ну, а ты что предлагаешь? — спросил он несколько сварливо. — Ремни с ребят снять?
— Можно и так, — согласился Саша без улыбки. — Только тогда они еще сильнее в глаза бросаться будут, и любой сразу поймет, откуда стволы станут извлекать. — Он помолчал и продолжил: — У них на вооружении только наганы? Или пистолеты тоже есть? Тотошки, там, браунинги?
— Ну, есть, — несколько удивленно ответил Горенко. — А что, это — принципиально?
Белов чуть улыбнулся самыми кончиками губ:
— Да. Если у них есть пистолеты, то можно просто прорезать карман галифе и прибинтовать пистолет к ноге напротив прореза. И незаметно, и достать легко…
Он скромно умолчал о том, что именно такую операцию он и проделал со своими бриджами и трофейным браунингом, который решил не убирать в чемодан.
Горенко прикинул в уме и так, и эдак — выходило, что сопливый мальчишка совершенно прав. И Ляо прав: к такому хлопчику стоит присмотреться куда как внимательно…
— А с наганами что делать? — спросил он.
— Ну, я бы наганы вообще не использовал для таких дел, но если уж без них нельзя — сунуть за голенище…
Горенко хмыкнул: у мальца на все готов ответ и к тому же — правильный. Он подозвал одного из сотрудников и быстро объяснил ему принципы скрытого ношения оружия. Тот кивнул и бегом помчался исполнять приказ. Белов удовлетворенно отметил, что дисциплина здесь была на высоте.

Когда через полтора часа в сборочный начали подходить первые группы рабочих, Горенко отвел Александра в сторонку и, приобняв за плечи, произнес извиняющимся тоном:
— Ты, вот что, товарищ Сашка. Давай-ка, брат, пока вот тут, в сторонке постой. Незачем тебе поперёд лезть.
Он ожидал, что мальчик начнет возмущаться, клянчить разрешение посмотреть на высоких гостей поближе, но, к его изумлению, тот кивнул и спокойно произнес:
— Я буду за границами внутренней зоны безопасности. И не стану подходить к ним особенно близко, товарищ Горенко, можете не сомневаться.
Андрей Тарасович опешил от такого ответа и собирался уже спросить, откуда мальчишка знает такие слова, но тут раздались приветственные возгласы, и ему стало не до странных загадок. Высокое начальство прибыло, и он заторопился навстречу.
К изумлению Горенко, первым ехал знакомый всем старшим сотрудникам ГУГБ автомобиль Власика — личного телохранителя товарища Сталина. Андрей Тарасович внезапно облился холодным потом: сегодня визит Сталина на ЗиС совсем не планировался. Его никто не предупреждал, даже не…
— Андрей, Андрей! — к нему подскочил старый товарищ, знакомый еще по ВЧК, Вася Казенкин. — Вот, телефонограмма. Только что передали из Управления: у нас сегодня будут Сталин, Каганович и Хрущев!
Поминая матерей тех, кто так «своевременно» извещает о приезде первого лица государства, Горенко кинулся к кавалькаде автомобилей, которые притормаживали напротив главного входа в сборочный цех.
Но близко его не подпустили. Несколько здоровяков в форме сделали предупреждающий жест, и Андрей понял, что пройти не удастся. Он только и смог быстро кинуть одному из смутно знакомых охранников: «Товарищи, мне бы с Николаем Сидоровичем пошептаться», и тут же отошел в сторону. Вскоре рядом с ним оказался начальник сталинской охраны.
— Ну?
— Николай Сидорыч, но нельзя же так! Предупредили бы заранее…
Лицо Власика исказила болезненная гримаса.
— Да Хозяин вроде бы и не собирался, да тут примчался этот… хохол, поедем, мол, такое событие! Новый грузовик с конвейера сходит, поедем да поедем… — Он огорченно махнул рукой. — Хозяин и загорелся: знаешь ведь, что он с народом поговорить любит. Загребли Лазаря, благо он рядом оказался, — Власик хмыкнул, — и помчались. Тебя, Андрюха, в последний момент предупредили…
Он сплюнул в сердцах, растер плевок сапогом, огорченно развел руками и зашагал к цеху. Горенко вздохнул и пошел следом.
В цеху уже волновалось народное море. Рабочие в брезентовых спецовках или промасленных комбинезонах, старых рубахах навыпуск и запятнанных брюках стояли по всему цеху, где гуще, где — посвободнее. А возле трибуны, которую все же сумели закончить, давка была такая, словно тут собирались раздавать бесплатное сливочное масло. Андрей Тарасович оглядел все еще раз, нашел глазами своих сотрудников, показал их Власику и, снова вздохнув, встал в сторонке от трибуны…
Александр изумленно смотрел на происходящее в цеху. Он уже вычислил пять совершенно неконтролируемых мест, где могли бы прятаться стрелки, и нашел насколько позиций, на которые встал бы сам, если бы готовил ликвидацию. Однако вся его реакция пока вылилась в короткое «Ур-р-роды безмозглые!». Мужчина, стоявший рядом, услышал Сашину характеристику, но, видимо, принял эту характеристику на счет производства и отодвинулся с обиженным видом. И тут Белов обалдело замер: в цех входил… СТАЛИН!!! Сам! Практически без охраны!! Действительно, нельзя же считать охраной крепыша примерно сорока лет, с настороженным цепким взглядом, который шел рядом с первым человеком государства. Хотя нет — еще три пары появились… Ну, ладно, эти хоть довольно толково встали. Вот только парами они работать грамотно не умеют. Так: две пары встали в радиусе ноль… Один другому директрису блокирует — мастера! А третья пара всунулась в самую толпу… Так, смотрим дальше. Кто это у нас на трибуну вылез? Ага… Парторг завода… Ну, послушаем, полюбопытствуем…
Интересно все-таки, как это Сталина при таких раскладах до сих пор никто не пристукнул. Вон, Кирова как завалили — до сих пор в спецшколах это покушение приводят в пример бестолковой организации охраны. Могли ведь и Сталина… А это еще что?!!
Саша, замерев, смотрел, как к краю трибуны подошел Сталин. Он постоял, подождал, когда успокоятся собравшиеся рабочие, и начал говорить спокойным, чуть глуховатым голосом:
— Я, товарищи, не имел намерения сегодня выступать. Но вот мой друг, — Иосиф Виссарионович обернулся, показал рукой на плотного человека в полувоенной одежде. — Никита Сергеевич Хрущев, можно сказать, силком притащил меня сюда. И, если говорить по совести — правильно сделал. Ведь у вас сегодня — большой праздник. Сегодня с конвейера вашего завода сходит первый грузовоз новой марки. А такие грузовозы очень нужны нашему хозяйству. Очень нужны. Давно нужны. И вся страна их давно ждала, пока вы, товарищи: рабочие, инженеры, техники, чертежники — вы все сделаете эту машину. И вы ее сделали…
Краем глаза Александр заметил что-то неправильное впереди от себя. Его внимание привлек молодой парень в спецовке. Обычный парень, но уже через секунду Саша понял, что показалось ему неправильным: спецовка была чистой. Слишком чистой. Ну уж слишком. Просто-таки подозрительно чистой…
В это момент Сталин подошел к самому краю трибуны. И тут парень зачем-то сунул руку в карман. Его правое плечо пошло вверх, рука явно что-то доставала… Короткий взблеск вороненого металла, и тут же Саша метнулся вперед. Удар ребром ладони по руке — и на пол упал револьвер. Парень еще не успел ничего понять, когда Белов перехватил его руку за мизинец, завернул рывком назад так, что мизинец оказался в болевом захвате и тут же подбил ногой под колено. Парень упал, сам заворачивая себя руку назад. Одновременно Сашка заорал во всю мочь своих детских легких:
— Оружие! Оружие!
Парень было рванулся, но захват был мертвым. Свободной рукой Александр ткнул пальцами в шею, и клиент, захрипев, обмяк. Саша снова крикнул: «Оружие!», и тут сильные руки попытались его оторвать от захваченного.
— Сперва перехвати, мать твою! — рыкнул Белов. — Фиксируй его!
— Поумничай, поумничай, — пробурчали за спиной, но действительно приняли захваченного.
Саша отпустил руки и встал. Пол в цеху был выложен металлическими шестиугольниками, об один из которых он ободрал себе колено. И здорово ободрал: вся нога была в крови… Тут его грубо схватили за плечо:
— Ты куда бл… лезешь, сопляк?!
Это оказался разъяренный Горенко. Он тряхнул паренька, и тут вдруг услышал спокойное и злое:
— За вами подчищать, раз сами делать ни хера не умеете!
Андрей Тарасович задохнулся от возмущения, но тут рядом с ними возник Власик. Он хмуро посмотрел на обоих, потом смахнул руку Горенко с плеча Белова и потянул мальчика к себе:
— Пойдем-ка… — и добавил, обращаясь к Горенко: — Однако и сотруднички у тебя, Андрюша. Где только находишь?

4

Саша шагал рядом с крепышом и пытался решить: это — какой-то известный человек или просто очередной охранник? Лицо его было ему незнакомо… или он просто забыл? Вроде на память он не жаловался. Хотя… — нет, пожалуй, это — не простой охранник. Простые охранники так с особоуполномоченным разговаривать не станут. Приехал вместе с товарищами из ЦК… какого лешего?!! Приехал вместе со Сталиным, значит…
— Товарищ Власик, — как можно более невинно спросил Александр своего сопровождающего. — А куда вы меня ведете?
Тот вздрогнул, сбился с шага и остановился, пристально глядя в лицо мальчишки.
— Ты меня откуда знаешь, малый?
«Угадал, — удовлетворенно подумал про себя Белов. — Будем давить дальше».
— Ну, если приехал товарищ Сталин, значит, вместе с ним должен прибыть и начальник его охраны. Я прав?
Власик мотнул головой:
— Ну да, и каждый пацан в Москве знает начальника охраны товарища Сталина, — последние слова он произнес с каким-то восхищенным придыханием, — в лицо и по фамилии. Так?
Саша посмотрел Власику прямо в глаза:
— Нет, конечно, но и я — не каждый…
И уверенно зашагал вперед, оставив изумленного и слегка растерявшегося Власика. Тот несколько секунд приходил в себя от услышанного, а потом бросился догонять странного мальчишку. Через несколько минут они оба стояли перед Сталиным.
Иосиф Виссарионович молча и внимательно смотрел на стоявшего перед ним мальчика. Потом негромко спросил, указав на разбитую коленку:
— Больно?
Тот кивнул.
— Очень больно?
— Нормально.
Сталин снова надолго замолчал, затем очень медленно, растягивая слова, спросил:
— Этот — он хотел стрелять?
— Да.
Сталин оживился и следующий вопрос задал очень быстро:
— Как определил?
— Плечо вверх, значит, — достает из кармана… — Саша пожал плечами. — Не портсигар же он доставал. А потом уже увидел оружие.
— И ты… Почему?.. Почему вы это сделали?.. — Сталин запнулся на секунду, подбирая определение четырнадцатилетнему подростку, стоявшему перед ним. Но не подобрал и просто повторил: — Почему?
Под этим пронзающим взором Александр не успел среагировать и одернуть себя, как уже выпаливал строчки служебной инструкции:
— «В радиусе зоны ноль первого лица, любое движение оружия является попыткой нападения»… — Подумал и добавил: — Ликвидировать без приказа…
С минуту Иосиф Виссарионович молчал, осмысливая услышанное. От этих слов веяло каким-то жутким, леденящим холодом, который его старый приятель и однокашник по семинарии Гурджиев без улыбки звал «Холодом ада». Словно наяву он увидел нескладную фигуру, горящие близорукие Глаза, а в ушах зазвучал убедительный, уверенный голос. «…В мире иногда возникает нечто, совсем чужое, точно выломанное из другого мира и брошенное в наш мир. Иногда это бывают и люди. Перерожденные… Тибетцы, которые достигли удивительных высот в медицине, верят, что один человек может вселиться в тело другого. Занять, так сказать, чужое место… — Гурджиев облизал пересохшие губы. — Я видел одного такого… или одну. Девушка пятнадцати лет утверждала, что она — сорокалетний купец». Тогда он посмеялся над словами своего друга и сказал, что в скорбном доме могут встретиться и более занятные экземпляры. Но старый друг настаивал: «Понимаешь, сказать можно, что угодно, но она ходила, говорила, садилась и вставала, как мужчина. И это было странно и страшно…» На мгновение Сталину тоже стало страшно при виде мальчика с глазами умудренного жизнью бойца, но он быстро справился с собой. Колебания были отброшены и, указав Власику на мальчика, Сталин коротко приказал:
— Мы с ним едем вместе. На дачу… — И повернулся к Саше: — Родители знают, где ты?
Белов мотнул головой.
— Сирота. Я потом позвоню, можно?.. — И спохватившись, добавил: — Товарищ Сталин…
— Кому?
— Не скажу, — упрямо сказал Александр, на этот раз выдержав тяжелый пристальный взгляд вождя. — Ее потом затаскают, а она ничего не знает.
Сталин усмехнулся:
— Своих не сдаешь? Правильно… — Потом чуть приобнял мальчика здоровой рукой и спросил неожиданно ласково: — Пошли?..

…Два человека сидели за столом в малой столовой Ближней дачи. Один из них был главой первого в мире социалистического государства, другой… Другой выглядел мальчишкой, разве что взгляд у него был не совсем детский. А вернее — совсем не детский…
— Чаю хочешь, товарищ Белов? — спросил Сталин и, не дожидаясь ответа, приказал куда-то в пространство: — Чаю нам.
— Спасибо, — сказал Саша, принимая стакан, принесенный горничной. Отхлебнул. — Вкусно, спасибо.
Иосиф Виссарионович молчал, мешая чай ложечкой. Ситуация складывалась — глупее не придумаешь: Сталин не понимал, о чём можно разговаривать с таким странным мальчишкой, который совсем не напоминал ребёнка, а Белов, который в жизни никогда не встречался с первыми лицами государства, не представлял, о чём можно вести беседу с самим Сталиным.
— Ты кто? — внезапно спросил вождь, вперив в Белова тяжелый, давящий взгляд. — Говори. И правду говори: мне врать нельзя.
— Все равно не поверите, — ответил Саша и отвел глаза. — Я бы не поверил.
— Говори, я попробую поверить.
— Александр, только не Белов, а Ладыгин. Шестьдесят восемь лет, полковник в отставке, подразделение специального назначения внешней разведки. Погиб в две тысячи тридцать четвертом году. И вот… — Он развел руками и повторил: — Вот…
Сталин молчал. Очень долго молчал. Потом тряхнул головой:
— Значит, ты в шестьдесят шестом родился?
— Да.
Снова долгое молчание.
— Когда я умер?
На этот раз Белов не отвел взгляд:
— В тысяча девятьсот пятьдесят третьем.
Сталин покачал головой, затем принялся обстоятельно набивать трубку, ломая в нее папиросы. Взял со стола спички, закурил, выпустил клуб дыма, потом вдруг спохватился:
— Сам курить не хочешь?
Белов усмехнулся и покачал головой:
— Вообще-то я — курящий… был. Но новый организм портить не хочу.
— Правильно…
Снова повисло долгое молчание. Белов не знал, что сказать Сталину, Сталин не знал, что спросить у Белова.
— Война будет?
— Да. С немцами, — предваряя очевидное продолжение, сказал Саша. — Начнется двадцать второго июня сорок первого года.
— А когда победим? — быстро спросил Сталин, и Александр восхитился его уверенностью.
— В сорок пятом. В мае. Восьмого числа они подпишут капитуляцию, через двадцать четыре часа мы ее признаем.
— Долго, — покачал головой Сталин.
— Еще бы. Потеряем Киев, Севастополь, Одессу, Минск, Смоленск, — Белов запнулся, пытаясь вспомнить основные города, которые потом освобождали с таким трудом. — Еще Харьков, Ростов, всю Прибалтику. В сорок первом немцев с большим трудом остановили у Москвы, а они в сорок втором снова как поперли! Под Сталинградом только остановили… Ленинград в блокаде с сорок первого, прорвут только в сорок третьем… Двадцать миллионов человек…
— Как же это вышло? — после паузы спросил Сталин. — Что было не так?
Саша задумался. Потом решительно ответил:
— Да, в общем-то, все! Связь, транспорт… Танками пользоваться не умели… Предателей было много… С двигателями авиационными — засада. Для них хороший бензин нужен, высокооктановый, а у нас… В общем, получилось, как получилось. Немцы до нападения на нас — два года воевали, а у нас только пограничные конфликты. Ну и вообще…
— Про предателей — поподробнее, — попросил Сталин.
— Так ведь, товарищ Сталин, я же — не историк. Генерал Власов, но про него у нас все знали… Был кто-то еще, только уж извините — не помню…
Они снова молча смотрели друг на друга. Потом Сашка решился:
— Товарищ Сталин, Иосиф Виссарионович, давайте я Гитлера сактирую. Мне это будет несложно: во-первых, я знаю немецкий язык в совершенстве, во-вторых — на меня никто не подумает. Мальчишка, что с него возьмешь?
Сталин чуть-чуть улыбнулся и отрицательно покачал головой. Снова повисла пауза.
«Что я еще могу ему предложить? Что?! — Калаш? А толку? Пока на другие патроны перейдут — может еще хуже получиться…» И тут вдруг в его голове, будто искра, проскочила ИДЕЯ…
— Товарищ Сталин. Можно попросить несколько листов бумаги и карандаш?
— Рисовать будете? — усмехнулся Иосиф Виссарионович и, открыв ящик стола, достал небольшую пачку бумаги. Поднялся, обошел стол и положил её перед Сашкой. Потом подхватил со стола металлический стаканчик с карандашами и поставил его рядом с бумагой. — Прошу…
«Как же там?..» Естественно, Александр прекрасно помнил, как именно устроена установка для риформинга прямогонного бензина, потому что это как минимум было его специальностью, а в институте имени Губкина учили на совесть. Тонкие линии ложились на бумагу словно сами собой, и чётким «чертёжным» шрифтом он делал поясняющие надписи. Потом собственно формулы, которые, возможно, советским химикам были и не нужны, но для солидности — не помешает. Затем — параметры процесса, которые были, безусловно, неизвестны советским спецам. Да и несоветским — тоже…
Затем последовало скрупулезное описание установки каталитического крекинга. Саша поколебался, описывать ли установку пиролиза, и решил оставить ее «на потом». Полиэтилен и полипропилен пока могут подождать…
— Что это? — поинтересовался Сталин, когда на стол перед ним легла стопка листов с текстом и чертежами.
— Вот это — установка для риформинга прямогонного бензина. Позволяет получить высокооктановый бензин без тетраэтилсвинца. Можно и «сотку».
Он остановился и посмотрел на Сталина, определяя его реакцию. Да и просто: понимает его вождь или нет? Вроде понимает…
— Из того же количества бензина мы получим куда больше топлива, причем двигатели не будут освинцовываться. Меньше нагара, больше срок службы. Нефти нужно почти вдвое меньше. Правда, требуется некоторое количество — около трехсот килограммов, платины, но она пока ведь в промышленности не используется. Да и тут она почти не теряется, просто потом потребуется регенерация.
Он перевел дух и показал на следующие листы:
— А вот это — установка каталитического крекинга темных нефтепродуктов. Можно получать бензин и дизельное топливо из мазута. Выход светлых из нефти повышается для бакинских нефтей в полтора, а из татарских и башкирских — в два с лившим раза! Тут тоже потребуется платина, примерно с полтонны. Но и безвозвратные потери составят не больше пяти-шести килограммов за три года. Можно показать это товарищу Губкину? Он, насколько я знаю, лучший специалист в этой области, — добавил Александр после паузы.
Сталин молча смотрел на разложенные пред ним веером листки сероватой писчей бумаги и тискал в руке свою старую трубку. Просто бензин. Просто вдвое больше, чем раньше. Дада шени! Да если это заработает, они золотом выстелят эту трубу.
— В два слоя, — произнёс Сталин вслух и поднял трубку телефона. — Товарищ Поскрёбышев? Товарища Губкина ко мне, срочно!
— Он сейчас в командировке, товарищ Сталин, — услышал Саша.
— Найти! Выслать самолет и доставить сюда!

…Карандаш скользил по бумаге, и только чистые листы сменяли исписанные. На бумагу ложились вещи, которые Александр хорошо знал или знал неплохо, чтобы объяснить, как оно работает. И первым делом, конечно, оружие. Стрелковое, мины, взрывчатка и смеси. Потом твёрдой рукой изобразил несколько танков. Тридцатьчетвёрку, в самом позднем варианте, с пушкой в 85 миллиметров и ИС-3 с литой башней. Надписал, как помнил, характеристики, лишний раз помянув добрым словом преподавателя по тактике военной академии, и, сделав пометку в лежащем рядом листке — «Уставы», потом подчеркнул это слово и поставил восклицательный знак.
После изобразил несколько типов глушителей звука выстрела и много другого, что в его время было обыденным и привычным. Тут же набрасывал список приоритетных направлений в разработках и указывал тупиковые пути…
Через час в комнату заглянул Власик и поднял один из листов к глазам.
— Это что?
— А? — Александр привстал и заглянул в документ. — Схема работы автомата заряжания для танка. Не знаю, сможем ли сделать, но штука довольно перспективная. Можно будет ставить тяжёлую пушку, и не ворочать снаряды вручную, и стрелять куда быстрее.
— И много тут такого? — Власик кивнул на стопку исписанных листов.
— И такого, и получше, — Александр кивнул. — Напишу, что… — он чуть было не сказал «вспомню», но вовремя перехватил слово, — …знаю…
Он помедлил, не зная, можно ли озаботить начальника сталинской охраны бытовыми проблемами, но в животе уже урчало невыносимо.
— Николай Сидорович, а можно чего-нибудь поесть?
— Чёрт, прости, забыл, — Власик покачал головой. — Сейчас всё организуем.
Он вышел из кабинета, прикрыл дверь и опёрся на неё спиной, закрыв глаза.
«Не приведи господи, потеряется хоть один листок — Хозяин в пыль сотрёт и прав будет тысячу раз». Он глубоко вздохнул, встряхнулся и посмотрел на встревоженных его поведением охранников.
— Значит, так, товарищи. Через этот порог не должен перейти никто, кроме меня и сами знаете кого. Сейчас я пришлю ещё двух сотрудников, распределитесь так, чтобы не меньше трёх человек здесь у дверей находились постоянно. И никого, понятно? Ни членов ЦеКа, ни уборщицы, ни единой живой души, кроме меня и товарища Сталина. Вас это тоже касается. Ясно?
— Ясно, товарищ Власик, — уполномоченный ГУГБ Ковалёв спокойно кивнул и оглянулся на напарника, словно проверяя, насколько тот проникся задачей.
А ещё через пятнадцать минут люди Власика наблюдали, как тот сам, лично, тащит поднос с едой, не доверив этого дела даже сто раз проверенной официантке из местного пищеблока. И новую пачку белоснежной импортной, английской бумаги фабрики Ватмана тоже принёс лично, а позже сел тихо в углу и лично пронумеровал каждый исписанный лист, и сшил их в несколько тетрадей, опечатав личной печатью каждую, и упаковав в папку из плотного картона, которую в свою очередь тоже опечатал.
— Вот так вот, товарищ Белов… — Он поднял усталые глаза на такого странного паренька и вновь подивился молчаливому одобрению в его глазах.
— Правильно, Николай Сидорович. Режим секретности есть основа для крепкого сна у себя дома, а не на лагерной шконке. А что до записей, так можно, наверное, сразу заказать на бумажной фабрике пронумерованные тетради? Мне будет не очень удобно, но вам-то точно проще так, чем сшивать каждый лист.
— Это дело. — Власик кивком дал понять, что оценил заботу Белова.

На другой день Сталин принимал самого крупного в СССР специалиста по переработке нефти — академика Губкина. Его прямо-таки вырвали из экспедиции в Татарии, где он искал новые месторождения нефти, которые называл «вторым Баку».
Высокий широкоплечий мужчина с плотной шапкой светлых волос, прямо в самолете переодетый в новый тёмный костюм и белоснежную рубашку, он слегка робел в кабинете Сталина, но вёл себя достойно и не заискивал, а держался уверенно и спокойно.
Когда Сталин положил перед ним четыре листка, исписанные твёрдым мужским почерком, академик, сначала не торопясь, а постом всё быстрее и быстрее начал просматривать чертежи. Химические формулы, написанные явно для того, чтобы тому, кто будет просматривать документ, было понятно, что писал специалист, он вообще пролетал взглядом, надолго задерживаясь на цифрах параметров. В какой-то момент он зашарил по карманам, ища что-то, потом поднял умоляющий взгляд на Сталина:
— Товарищ Сталин, можно листок бумаги и карандаш?
Получив и то и другое, он быстро написал несколько уравнений, подставляя буквы, потом завел глаза в потолок, пошевелил губами, а потом несколько удивленно произнес: «Ну да, ну да. Так и должно быть», и снова взялся за чертежи.
Наконец он отложил в сторону последний лист и, сняв очки, начал тщательно протирать большие круглые стёкла.
Собственно, ничего особо революционного в том, что предложено, не было. Каталитическое терморазложение тяжелых углеводородов было известно. Пусть и не так давно, но в лабораториях уже опробовано. Не у нас, правда — за океаном, В периодике уже описали.
Но вот так — полные чертежи установки, да ещё и с необходимыми рабочими параметрами и оптимальными режимами?.. Да такого во всем мире еще нет! И тем не менее — документ существовал, и ему, видимо, придётся сделать заключение о возможности данного процесса.
Не отвечая на вопросительный взгляд Сталина, Иван Михайлович снова взялся просматривать документ, обращая внимание на любые мелочи, но чертежи не несли никаких артефактов, по которым можно было бы судить о происхождении. Бумага — обычная из Мосторга. Такая и у него самого есть, и, возможно — у товарища Сталина. Карандаш, ну он карандаш и есть. Рука твёрдая, опытная. Рисунок делали от руки, но выглядит так, словно начерчен по линейке.
— Надо пробовать, товарищ Сталин, — твёрдо произнес академик. — На Московском керосиновом заводе можно сделать. Сразу я ничего не скажу, но на правду очень похоже. В выкладках ошибок не вижу… — Подумал и добавил: — Если всё заработает, наши потребности в нефтехимии эта установка закроет почти полностью. А это и взрывчатка, и топливо, и многое другое…

Саша сидел за столом и старательно записывал все то, что мог вспомнить. Вот, например: генерал Понеделин. Что-то там с этим генералом нехорошее стряслось… А что? Вроде бы его после войны, того… сактировали. Но за что? Расстреливайте, не помню!
Вот еще «например»: крупнокалиберный пулемет Владимирова. Штука роскошная, как он устроен — примерно могу накидать, но как этого Владимирова звали? Кстати, а боеприпасы к нему уже есть или как?..
Белов как мог подробно описал ход войны, хотя купюр получилось, по его ощущениям, преизрядно. На всякий случай добавил воспоминания своего деда — офицера-фронтовика, который никогда не называл маршала Жукова иначе, как «Жорка-мясник». Вместе с тем на всякий случай указал успехи Жукова в налаживании дисциплины, отметил его операцию по очистке Одессы от уголовников. Затем снова взялся за описание оружия: автоматический гранатомет, РПГ-7 и «Муха», ПТУРСы и вертолеты… Фамилии вертолетчиков он, слава аллаху, помнил, благо их и было всего две — Камов и Миль. Из глубин памяти выплыла фамилия Грабин. Вроде бы пушки делал…
Начертил в трех проекциях «калаш», начал рисовать его изометрию и плюнул, поняв, что тут без чертежных инструментов не обойтись.
Написал все, что помнил по ядерному оружию. Оказалось, что его познания совсем невелики: саму бомбу он представлял себе вполне прилично, а вот как получить уран-235? По нулям… Только слова «гексафторид» и «центрифуга».
Неожиданно вспомнил читанные когда-то чьи-то мемуары. И тут же записал на отдельный лист: «Королеву и особенно Яковлеву воли не давать! У обоих — очень скверный характер, из-за которого они не уживаются с большинством коллег-конструкторов. А с неугодными — ведут войну, не гнушаясь никакими методами!» Подумал и добавил: «Однако оба — талантливые люди и как конструкторы — на своем месте».
Вот тут ему приспичило пройтись в уединенное местечко. Он подошел к двери, осторожно ее приоткрыл… Двое здоровенных парней в защитной форме и синих фуражках, сидевших в коридоре, резко оглянулись на тихий звук и синхронно поднялись со стульев. Ближний к двери спросил Сашу:
— Тебе чего? — И уточнил: — Чего надо?
— Мне в туалет…
Охранники переглянулись, и первый коротко скомандовал:
— Пошли.
А второй демонстративно расстегнул кобуру и предупредил:
— Смотри не вздумай удрать. Я стреляю без предупреждения и могу в подброшенный пятак попасть.
Белов-Ладыгин испытал странное двойственное ощущение. Та часть, которая была четырнадцатилетним Сашей, очень испугалась. Аж до озноба по спине. Другая же его часть — шестидесятивосьмилетний Александр тихо улыбался про себя над пыжащимся, надутым словно индюк, охранником. Если учесть, что его никто не удосужился обыскать, и при нем был браунинг… Да он бы и без пистолета сактировал бы их легко и непринужденно. Они ж дурачки, не ожидают от мальчишки ничего страшного…
Туалет был чистеньким, но каким-то примитивным. Да и слишком далеко от столовой. А впрочем, у Сталина, наверное, есть свой, личный…
Он помыл руки в простом деревенском умывальнике со смешным литым петушком на крышке и оглянулся в поисках полотенца. Один из охранников — тот самый «грозный стрелок», открыл какую-то тумбочку и протянул ему серое холщовое полотенце. Спасибо, что хоть чистое…
Когда Саша уже входил обратно в кабинет, «попадающий в пятак» вдруг широко улыбнулся и спросил:
— Чайку хочешь? Товарищ Власик распорядился.
— Спасибо…
Он с удовольствием выпил чаю, съел два бутерброда с потрясающе вкусной колбасой, еще поработал, расписывая параметры известных ему установок нефтехимического производства, и вдруг… Он почувствовал, как у него слипаются глаза. Молодой растущий организм, который по воле нового хозяина пережил две бессонные ночи, настоятельно требовал отдать то, что ему положено. Он буквально вопил: «Восемь часов на сон! И сейчас же!»
Белов огляделся, перешел на кожаный диван, стоявший в углу, свернулся калачиком и мгновенно заснул…

Губкин давно ушёл. И теперь в кабинете Сталина шло обсуждение стратегических планов развития СССР на ближайшее полугодие. Присутствовавшие говорили громко, иногда перебивая друг друга, горячо отстаивая свои интересы. Сталин слушал, иногда кивал, соглашаясь, иногда тщательно скрывал свое недовольство и несогласие, а вместе с тем все время напряжённо размышлял: что теперь делать с этим мальчишкой шестидесяти восьми лет от роду?
Парня, конечно, нужно держать рядом, причём так, чтобы не возникло никаких вопросов. Конечно, жаль, что Белов — не историк, но… уже немало. И очень важно. Делиться даже с соратниками некоторыми данными он не собирался. Возможно, лишь ближний круг особо доверенных людей, и то…
После совещания он ещё долго сидел, размышляя, пока сумбурный поток мыслей не прервали.
— Товарищ Сталин? — Это в кабинет просочился Власик. — Время ужинать…
— Да, — Сталин встал, одёрнул френч, пошёл вперёд и вдруг дернулся назад. Вцепился в начальника охраны взглядом. — Мальчик… он все еще в кабинете?
— Так точно, товарищ Сталин! — Возбуждение вождя передалось и Власику. Он вытянулся во фрунт и даже каблуками щелкнул. — Товарищ Белов оставлен мною в кабинете, под охраной четверых самых надежных товарищей!
Сталин вздохнул, ссутулился. Хороший человек Николай Сидорович, хороший. Верный, преданный, исполнительный… И абсолютно несамостоятельный! Решения принимать может только по приказу…
— Вы его хоть покормили?
— Да, товарищ Сталин. Я лично принес ему с кухни нормальный обед: первое, второе, компот и два яблока. И… — Тут Власик несколько потупился. — Я еще приказал его сопровождать, если оправиться захочет. И чаю с пряниками и бутербродами, если мало будет…
Иосиф Виссарионович покачал головой, вздохнул. Мальчика держат как арестанта… Хотя какой он мальчик: шестьдесят восемь лет! Больше, чем ему самому!
Он снова вздохнул и скомандовал:
— На дачу! И предупредите секретариат, что завтра меня не беспокоить. Только если война начнется, — и хмыкнул про себя: «Не начнется. Есть еще семь лет…»

Ворота распахнулись, и, прорезая ночь светом фар, на Ближнюю дачу влетел фаэтон «Паккард Твелв». Сталину очень нравился этот автомобиль, напоминавший ему то авто, что было у него под Царицыном. Следом мчался закрытый «Кадиллак» с охраной.
Вихрем пролетев по коридорам, Сталин буквально подбежал к пустовавшему ранее кабинету. Охранники при виде вождя вскочили.
— Он там? Все нормально?
Охранники отрапортовали дуэтом:
— Он там, товарищ Сталин. Все нормально. Несколько часов тому назад выходил в туалет, потом чаю попил. С тех пор — все тихо.
Сталин распахнул дверь, ступая мягко, по-кошачьи, вошел и замер. Кабинет был пуст. Только на столе лежала большая стопа исписанных листов. На мгновение ему стало дурно…
— А где? — начал было вошедший следом Власик, но Иосиф Виссарионович уже нашел глазами спящего на диване мальчика.
Вождь тихо хмыкнул, улыбнулся, затем повернулся к начальнику охраны:
— Возьми-ка одеяло и накрой его. Только осторожно, не разбуди…
— Будет сделано, товарищ Сталин, — прошептал Власик.
Он аккуратно собрал все бумаги, и оба вышли из кабинета.
— Значит, так, — Сталин закрыл дверь и говорил теперь не таясь. — Человека к нему в кабинет, лучше — женщину. Как только проснется — сразу же мне сообщить. Буду спать — будить.

5

Белов проснулся, когда в окно кабинета брызнули солнечные лучи. Что-то ему показалось странным, и он сразу осознал — что. На диване появились одеяло и подушка. И то и другое — простые, без изысков. А еще в кабинете появилась табуретка, на которой сейчас сидела молодая женщина. Она подняла голову, протерла глаза:
— Проснулся?
— Да… А вы кто?
Но женщина уже выскочила в дверь, и Белов услышал ее громкий голос: «Проснулся! Ребята, он проснулся!», а потом — удаляющийся топот сапог.
Он встал, потянул затекшие со сна мышцы и принялся за разминку. Когда он выполнял очередное ката, в кабинет вошли Сталин и Власик.
— Александр, как вы смотрите на то, чтобы вместе позавтракать? — спросил Сталин.
— Положительно, товарищ Сталин. Только я бы сначала умылся, а уж душ — вообще предел мечтаний…
— Товарищ Власик, обеспечьте.
Николай Сидорович кивнул, а Сталин между тем продолжал своим спокойным глуховатым голосом:
— Завтрак будет часа через полтора, но если вам хочется есть…
— Чашку кофе… то есть стакан чая, если можно?
— Можно. А вот то, что вы сейчас делали, это?.. Я что-то подобное видел у китайских красноармейцев, но не такое…
— Совершенно верно, товарищ Сталин. Это комплекс разминочных упражнений, в основе которого действительно лежит китайская гимнастика ушу. С изменениями, конечно, и с дополнениями…
— Интересно… — Сталин пристально посмотрел на Белова и повернулся к двери. — Ну не будем вам мешать, товарищ Белов. Или лучше — Ладыгин?..
На завтрак Александр бежал, мучая своего охранника, которому были в новинку эти резкие перемены темпа. В конце концов, окончательно задохнувшийся парень взмолился:
— Товарищ пионер… будь такой… добрый: потише беги, а то уже сил никаких нетути…
Не снижая темпа, Саша резко развернулся, подбежал к охраннику финишным спуртом и остановился перед ним. Парень как парень, с неплохой физподготовкой, кстати, а поди ж ты…
— Тебе как звать? — спросил Белов задумчиво. И прибавил: — Ты — рязанский?
— Рязанский. А зовут Алексеем. А ты как узнал, что я — с Рязанской губернии?
Саша хмыкнул:
— Ну, это же не сложно, Леха. Во-первых, выговор. Во-вторых, тип лица, характерный для уроженцев именно тех мест. У меня в… — Тут он осекся, чуть не ляпнув «в подразделении», и своевременно выправился: — В звене были трое из ваших мест.
— Да? Откуда? Мож, землячки?
— С Рыбного был один, с Касимова…
— О, землячок… А кто? Фамилия какая?
Белов пожал плечами:
— Кошкин вроде…
— Это который же Кошкин? Не мельника Кошкина сын?
Саша отвечал, а сам думал: «Во попал парень! Во попал! Власик из него душу на допросе вынет. Во всяком случае — постарается…»

Завтрак накрыли все в той же малой столовой. Здесь уже собрались все те, кто имел право сидеть со Сталиным за одним столом. Василий, которого частенько называли «Красным» за способность краснеть, словно помидор, его сестра Светлана — дети от Надежды Аллилуевой. И приёмный сын, Артём Сергеев — сын знаменитого большевика Артема, погибшего при испытании новой техники. Кроме них, ещё был Власик, и вот теперь — Александр Белов.
Иосиф Виссарионович подтолкнул Сашу к остальным:
— Знакомьтесь, кто не знаком. Это — Александр Белов. Он немец. Я знал его отца — вместе сражались под Царицыном. Его родители погибли в Германии. Они были настоящие коммунисты, настоящие большевики. Сашу сумели переправить к нам, в Советский Союз… — Он помолчал и закончил: — Он будет жить с нами.
Василий — ровесник Сашки, подошёл и по-мужски протянул руку:
— Василий.
— Александр.
Подростки пожали друг другу руки. Следом подошёл Артём и тоже представился, и последней, словно мышка, появилась Светлана и, глядя на нового в их окружении человека, словно взрослая протянула руку.
— Света.
— Саша, — Александр едва заметно поклонился и улыбнулся девочке, которая даже потянулась на носочках, чтобы казаться выше.
За столом у Сталина не было особых разносолов, питались в семье скорее скромно, но сытно.
— Ну, как дела в школе? — Сталин, неторопливо евший гречневую кашу, посмотрел на Василия.
— Так… — Василий недовольно поморщился.
— А мне рассказывали, что совсем не так… — Сталин нахмурился. — Опять хулиганил, опять на тебя жаловались…
На это Василий предпочёл отмолчаться.
— А ты, Артём? Тоже совсем не образец советского школьника.
Артём склонился над тарелкой так, что носом едва не касался супа.
— А мы по естествоведению проходили Антарктиду! — выпалила Светлана, отвлекая отца от опасной для брата темы. — Было очень интересно. А вы, Саша, что думаете об экспедиции в Антарктиду?
— Экспедиция? — Александр задумался. — Там такое место, что кавалерийским наскоком ничего не сделать. Антарктида это кухня погоды нашей планеты, одна из, конечно, но тоже очень важная. Там, конечно, со временем будут наши полярные станции и исследовательские городки, но всё это очень сложно. А вообще, да. Место интересное. Там, кстати, находится самое сухое место на планете.
— Там же вроде лёд кругом? — заинтересовался Сталин.
— Не везде. Совсем не везде. Например, каменистая пустыня Мак-Мердо. Там осадков не было почти миллион лет или более. Кроме того, там дуют такие ветра — почти триста пятьдесят километров в час. Как пуля на излёте. И довольно холодно. Доходит до минус девяносто градусов. В общем, не лучшее место для отдыха, — Александр рассмеялся. — Но для науки, конечно, клад. Кроме того, под трёхкилометровым слоем льда находятся реликтовые озёра, в которых могли сохраниться организмы, с которых началась жизнь на Земле.
— Вы так интересно рассказываете, словно были там… — Светлана даже забыла про еду от удивления.
— Не был, — Александр покачал головой. — Просто всегда любил учиться и читать книги. Книги это же пища для мозгов. Каша вот — еда для желудка. А книги… — это книги. Когда тяжело было, без родителей… ну… в общем, чуть не одичал. Газеты зачитывал до дыр, даже эсэсовские и штурмовиков. Так читать хотелось.
— А твои родители…
— Погибли, я же сказал, — вмешался Сталин. — Спартаковцы. Их пытались захватить на конспиративной квартире, но они отстреливались до последнего… — Он чуть помедлил и погладил Белова по голове. — Но ведь это — не конец истории, я уверен. Правда, Саша?
— Да, товарищ Сталин, — кивнул Александр, внутренне восхищаясь игрой вождя. — Я уверен, Советская Россия даст мне случай рассчитаться с долгами. Как говорят арабы: Эд дуюн эд дуюн эдден ас шараф, — произнёс он с характерным выговором. — Долг крови — долг чести.
— Ты знаешь арабский? — изумился Власик.
Василий и Артем смотрели на новичка во все глаза, а Света даже рот от удивления приоткрыла.
— Нет, конечно, — поспешил соврать Белов, знавший арабский вполне прилично. Во всяком случае — в объеме военной необходимости. — Просто эту поговорку часто повторял мой отец.
— Это верно, — поспешил на выручку Иосиф Виссарионович, тоже сообразивший, ЧТО сейчас произошло. — Сашин отец Генрих Белов долго жил в Османской империи. Еще до империалистической войны. Вот там и выучил язык. А тебя он не учил?
— Совсем немного, — Александр покачал головой. — Больше, чем китайскому, но в целом — очень мало.
— А китайскому-то зачем? — удивился Иосиф Виссарионович.
— Это сейчас Китай — деревня на задворках цивилизации. А если у них появится сильный лидер, который сможет переплавить идеологию буддизма с коммунистической идеей, да дать им лет пятьдесят спокойного развития, это будет очень мощная и динамичная страна, задающая тон во многих областях науки и культуры. Всё же несколько тысяч лет культурного развития это очень сильная стартовая платформа. Да, сейчас они нищие и страшноватые, но так было не всегда и будет совсем не долго. Китайцы очень трудолюбивы, дисциплинированны и отличаются коллективистским мышлением. В чём очень похожи на советских людей. Вообще весьма перспективная страна… — Тут он спохватился и добавил: — Отец так часто говорил…
Тем временем все закончили есть и принялись за чай, к которому подавальщицы принесли варенье в хрустальных вазочках. Сталин, не особенно любивший сладкое, попивал чай, внимательно поглядывая на детей и своего удивительного гостя, с сегодняшнего дня вошедшего в семью. Вот Красный заспорил с Беловым, Артем присоединился к названому брату, а Светлана… Светлана помалкивает, но явно болеет за Сашу. Иосиф Виссарионович прислушался…
— …Нет, Василий. Авиация это, конечно, очень, очень важно. Но она никогда не решала всех военных задач. Она только таран для взлома обороны противника, а заканчивают работу простые пехотинцы. И кстати, если ты планируешь стать боевым лётчиком, то тренироваться нужно уже сейчас. Перегрузки в авиации уже сейчас достигают пяти-шести единиц, а с появлением новых видов самолетов будут до десяти и больше.
— Ну да! Это с какой же скоростью будут, по-твоему, летать?
— Выше скорости звука, — бухнул Саша. И, подумав немного, добавил: — В два — два с половиной раза быстрее.
— Не-а, — с чувством собственного превосходства покачал головой Василий. — Не выйдет такого. Концы лопастей у пропеллера при такой скорости будут крутиться со скоростями в несколько раз выше скорости звука, а такой нагрузки ни один металл не выдержит. Я знаю, я читал, — добавил он покровительственно. — Я тебе потом эти книжки дам почитать, хочешь?
— Хочу. Только, видишь ли, Василий, летать самолет может и без винта.
— Это как же?! — вскинулся Василий.
— Без пропеллера только со службы вылететь можно, — засмеялся Артем.
Саша хмыкнул:
— Вы ракеты… ну, шутихи видали? Вот, они же летают, а пропеллеров у них нет. Вот и с самолетом также. Авиация станет реактивной.
Василий вопросительно посмотрел на отца, и Сталин, чуть подумав, кивнул.
— Есть такие разработки. Пока, конечно, выглядит не очень, но утверждают, что за реактивной авиацией будущее.
Сталин умолчал, что пока разработки реактивных самолётов выглядят не просто «не очень», а прямо сказать, плачевно. И что споры в профессиональных сообществах о перспективе реактивной авиации не стихают до сих пор. Но увидев стремительный силуэт Су-27, нарисованный Беловым, Сталин уже сделал свой выбор, и на четверг уже назначено большое совещание авиационных конструкторов, посвящённых перспективам развития военной авиации. Ему было, что сказать товарищам конструкторам и директорам заводов…

Едва завтрак окончился, как дети тут же взяли нового «брата» в оборот. Им хотелось узнать все и сразу: как он попал в СССР, где он жил в Германии, в какой школе или гимназии он там учился? А еще о том, где он был все время от приезда в Союз до приезда на сталинскую дачу? Задавали тон, разумеется, Василий и Артем, но Светлана тоже не утерпела и внесла свою лепту в этот водопад вопросов. Она дернула Сашу за карман и, когда он повернулся к ней, спросила, широко открыв глаза:
— А вот так, как ты — все немецкие мальчики ходят?
— В смысле? — опешил Белов. — А я что, как-то по-особому хожу?
— Ну, я про одежду спросила…
— А-а, — успокоился Саша. — Нет, это мне уже здесь, в Мосторге купили…
— Иди ты!.. — вскинулся Василий. — Здорово! А я тоже такую хочу!
— И я, — присоединился к нему Артем.
— И я, и я тоже! — закричала Светлана. — Красный, чего ты лезешь?! Я же первая спросила! Хитренький какой!
И она надула губы, явно собираясь воспользоваться древнейшим оружием женщин — слезами.
— Ну-ну, Света… — Александр слегка наклонился к ней. — Ну, если тебе так хочется, то постараемся раздобыть… — Тут он посмотрел на раскрасневшегося Василия и набычившегося Артема и махнул рукой. — На всю компанию!
— Да? — раздался слегка глуховатый голос Иосифа Виссарионовича. — А можно мне спросить, Александр: у тебя есть деньги на то, чтобы делать такие подарки? Потому что у меня таких денег сейчас нет. Мне оклад только в конце месяца заплатят, а это — через две недели.
И он буквально вонзился глазами в Сашу. Минуту или даже больше Белов и Сталин мерились взглядами. Александр держался, хотя и чувствовал нестерпимое желание отвести глаза, держался изо всех сил. Странно, но обе его части: и мальчишка, и старый оперативник спецназа, чувствовали себя под этим взглядом довольно неуютно. Такой взгляд Ладыгин видел у хищников перед броском и у тех бойцов, у которых не осталось в душе ничего, кроме желания, если не победить, то уничтожить врага. Пусть даже ценой собственной жизни…
— Я хотел поговорить с вами, товарищ Сталин, — услышал Александр свой голос, доносившийся словно издалека. — Если это возможно — с глазу на глаз.
И вдруг все кончилось. Разом, словно топором отрубили. Взгляд Сталина стал обычным взглядом обычного уже немолодого человека. Умного, даже очень, но — обычного.
— Хорошо, Саша, пойдемте в мой кабинет.
Войдя, Иосиф Виссарионович сел за стол и жестом указал Белову место напротив, в кресле под белым полотняным чехлом. Саша уселся, и Сталин вопросительно посмотрел на него.
— Товарищ Сталин, у меня к вам два вопроса и одна просьба.
Сталин улыбнулся в усы. Улыбка вышла хитрой, лукавой.
— Какой вы счастливый человек, Александр. У вас ко мне только два вопроса, а у меня к вам столько вопросов, что я даже сосчитать их сейчас не могу! — Он набил трубку, закурил и предложил: — Давайте начнем с ваших вопросов. Так будет проще.
— Вопрос первый, — Белов поднялся. Достал из прорезанного кармана браунинг и положил его на стол перед Сталиным. — Вот.
Тот взял пистолет в руки, внимательно осмотрел его, а потом спросил у Саши:
— Я его уберу, ладно? Мне кажется, что оружие — не самая подходящая игрушка для молодого человека ваших… — тут он чуть запнулся, но тут же продолжал: — Ваших нынешних лет. А вы как считаете?
— А я считаю, что вас охраняют не просто плохо, а преступно плохо. А если бы это был не я, и вся история с покушением — хитрый ход, рассчитанный на то, чтобы подобраться к вам? Ведь меня даже не обыскали.
Иосиф Виссарионович молчал. Очень долго молчал. Затем спросил спокойно:
— Патроны запасные есть?
— Нет, — честно ответил Белов. — Было всего три обоймы, две истратил в Калинине…
— Где?
— Это — потом, честно. Это не так важно. Важно то, что я мог пронести и больше, а вообще-то любому человеку вполне достаточно одного патрона. Смотря куда попадешь, а попадать я умею. И, к сожалению, не только я…
Снова долгое молчание.
— Хорошо, товарищ Саша. Я скажу Власику.
Белов вздохнул и покачал головой. Они снова чуть-чуть померились взглядами, потом Сталин снова улыбнулся, но это была улыбка охотящегося тигра:
— Хорошо, товарищ Саша. Я передам Власику, чтобы он внимательно выслушал ваши советы и принял их на вооружение. Второй вопрос?
— Товарищ Сталин, я очень хотел бы поговорить с человеком, который покушался на вас. Есть один очень странный момент…
— Вы хотите сказать, товарищ Саша, что до самого последнего момента никто не знал, что я буду выступать на заводе, а этот человек заранее пробрался и подготовился, да?
Белов молча кивнул.
— Я тоже об этом думал, — Иосиф Виссарионович глубоко затянулся и выпустил клуб дыма. — И тоже хотел бы поговорить с этим человеком.
— Товарищ Сталин, а можно мне…
— Полагаю, что это будет полезно, — Сталин кивнул и взял трубку телефона. — Соедините меня с ГУГБ.
Последовали несколько секунд ожидания.
— Товарищ Ягода? Скажите мне, товарищ Ягода: как продвигаются дела по расследованию попытки покушения на ЗиСе?
На другом конце провода что-то заговорили, но видимо, это не удовлетворило Сталина, потому что он прервал собеседника:
— Я бы хотел ознакомиться с протоколами допросов задержанного на месте преступления. Кстати, кто он, как его имя и откуда он родом?.. ЧТО?!!
Должно быть, невидимый собеседник ответил нечто такое, от чего Иосиф Виссарионович утратил свою обычную холодную невозмутимость и буквально проорал последнее слово. Он еще несколько минут слушал, что отвечают ему из ГУГБ, затем коротко бросил ледяное «Нет», еще через пару минут добавил: «Благодарю вас, товарищ Ягода», повесил трубку и повернулся к Белову.
— Нам не удастся поговорить с задержанным, товарищ Саша, — произнес Сталин с какой-то странной интонацией. — С ним никому не удастся поговорить, если, конечно, придерживаться материалистических взглядов на окружающий мир…
— Убили? — быстро спросил Белов. — Попытка к бегству или автокатастрофа?
Глаза Сталина остро блеснули из-под лохматых бровей:
— Папитка к бэгству, — от волнения его кавказский акцент усилился. — Ви уже аб этом думалы, таварищ Саща?
Белов кивнул:
— Да, товарищ Сталин. И поясню, почему.
Он кратко изложил историю падения Ягоды, взлета и крушения Ежова, приход к руководству Берии. А в конце, не удержавшись, добавил:
— Самое главное, вы тогда сказали, что вас пригласил ваш друг Хрущев. Но после вашей смерти, простите, товарищ Сталин, именно Хрущев уничтожит всю команду Берии, выпустит всех троцкистов и до последнего будет очернять ваше имя. Он — не ваш друг, он ненавидит и боится вас. И по его дальнейшему поведению: его называли «волюнтаризм», но по факту это — обычный троцкизм.
Нависла долгая и тяжелая пауза. Сталин ходил по кабинету, нервно отмахивая одной рукой и пуская клубы дыма из трубки. Наконец он снова сел, аккуратно выбил трубку в старенькую чугунную пепельницу в виде виноградного листа и поднял глаза на Белова:
— А о чем вы меня хотели попросить, товарищ Саша? — спросил он совершенно спокойно. — У вас, как я помню, была просьба?
Александр рассказал о Вере Степановне и попросил разрешения с ней связаться. Иосиф Виссарионович, подумав, кивнул головой:
— Хорошо. Я думаю, будет лучше, если вы съездите к ней сами. Думаю, что завтра, в выходной день это будет легко устроить. А теперь, — он вздохнул, — если вы не против, давайте вместе подумаем: что нам делать с бывшим ОГПУ, в котором окопались троцкисты?..

Белов просидел в сталинском кабинете до самого обеда. После того, как все снова сошлись за одним столом и поели простой ухи и котлет с картофельным пюре — все, правда, отменного качества и вкуса! — Сталин уехал в Кремль, предоставив Александру самому вживаться в коллектив сверстников. Вернее тех, кто по виду был его сверстниками — о том, как вживается Белов-Ладыгин в коллектив сверстников по истинному возрасту, Иосиф Виссарионович уже составил свое мнение.
День был жарким, но не душным. Дети вышли из дома и, найдя какую-то опушку, развалились на траве. Василий и Артем затеяли было возню, в которую попробовали втянуть и Белова, но тот легко увернулся раз-другой, и мальчики оставили свои бесплодные попытки. Светлана, занявшаяся какими-то своими девичьими хлопотами, с надеждой посмотрела на Сашу: вдруг он проявит к ней интерес и присоединится к ней? Но, увы, этим надеждам не суждено было сбыться, и, печально вздохнув, девочка вернулась к своим делам.
Александр лежал на траве, раскинув руки, смотрел в бездонное пронзительно-голубое небо, грыз травинку и думал о том, чем можно еще помочь Сталину и что надо сделать в первую очередь. Как и большинство своих настоящих сверстников, Александр Ладыгин относился к Сталину с глубоким уважением, считая его организатором великой Красной империи — той самой, что выстояла в войне, подняла человека в космос, создала мощную промышленность и могучую науку. Ну а если и были недочеты, недогляды и недосмотры, так на то Иосиф Виссарионович и человек, а не господь-бог…
Василий о чем-то заговорщицки пошептался с Артемом и аккуратно пихнул в бок Белова:
— Сашка, айда с нами? На Сетунь, купнемся!
Александр посмотрел в хитрые глаза названого братца. Вот и первое испытание в детском теле, причем куда как круче тех, что были до сих пор. Сактировать — ума много не надо, особенно если от тебя ничего такого не ждут. И говорить о том, что в твоем времени любой первоклашка знал — тоже. А вот теперь…
— Охрана ж не пустит, — произнес он, лениво растягивая слова, а на самом деле — стараясь выиграть время. — А потом от товарища Сталина ой как влетит…
Василий усмехнулся с видом много пожившего и повидавшего человека:
— Да даже если и поймают — отцу не скажут. Не дрейфь, Немец. Если бы каждый раз о всех моих делах отцу сообщали, он бы с меня давно шкуру спустил. Или к Яшке отправил. Ну? Пошли?
В его глазах читался вызов, и Саша поднялся.
— Пошли, — сказал он.
Просто Белову вспомнилось, что он читал когда-то о Василии Сталине. Вспыльчивый, заносчивый, он тем не менее был человеком честным, не боявшимся отвечать за свои грехи, а самое главное — глубоко и искренне уважавшим тех, кто умел делать что-то лучше него. Пожалуй, сын вождя это — Том Сойер: такой же непоседливый, живой выдумщик, но смелый и порядочный. И вот теперь Александру представилась возможность показать Василию Сталину, чего он стоит, и кто тут будет независимым…

6

…Поликарпов сидел в приемной Сталина и пытался догадаться: зачем его вызвали. Так уж получилось, что Иосифу Виссарионовичу он никогда не нравился, хотя надо отдать должное: вождь всегда уважал его за глубокий ум и высокий профессионализм.
Вроде бы вины за ним никакой не было, наоборот: только что новейшие истребители И-15 и И-16 пошли в серию, и даже особых проблем с ними нет. И новый ЦКБ-15 тоже — в норме. Скоро Чкалов его облетает…
— Товарищ Поликарпов, пройдите, — сообщил Поскребышев, и Николай Николаевич вошел.
Сталин сидел за длинным зеленым столом и читал какой-то документ. Но услышав шорох открывающейся двери, он поднял голову, отложил бумагу в сторону и поднялся навстречу.
— А, здравствуйте, товарищ Поликарпов, здравствуйте. Проходите, — хозяин кабинета сделал приглашающий жест рукой. — Присаживайтесь.
Николай Николаевич напрягся: Сталин был слишком гостеприимен, а это, по опыту, не сулило ничего хорошего. Впрочем, он все равно не помнил за собой никакой вины, а потому просто не знал, чего ожидать?
— Может быть, чаю? — радушно предложил Сталин. — Мне тут, знаете ли, товарищи с Кавказа привезли замечательный чай, вы такого не пробовали!
Поликарпов собирался сказать «Нет», но вместо этого зачем-то кивнул. Сталин велел принести, и через минуту перед «королем истребителей» стоял исходящий ароматным паром стакан в серебряном подстаканнике.
Сталин расспрашивал о том, как продвигаются работы по новым проектам, угощал чаем, Поликарпов машинально отвечал, все еще не понимая: неужели ради этого его вызвали к Самому?!!
— …Значит, все у вас, товарищ Поликарпов, хорошо? — глуховатый голос вернул его в реальность.
— Да, товарищ Сталин. Все идет так, как должно… — И, смешавшись под пристальным взглядом, поправился: — Ну, почти…
— Вот и хорошо. Значит, если отвлечь вас для решения одного интересного вопроса, текущие дела не пострадают, так, товарищ Поликарпов?
Николай Николаевич понял, что вот сейчас он и узнает причину своего вызова, и кивнул. Сталин положил перед ним тоненькую, всего в несколько листов, стопку бумаги:
— Что вы об этом думаете, товарищ Поликарпов.
Николай Николаевич взял верхний и прочитал:

«Многоцелевой всепогодный истребитель Су-27».

Дальше шли характеристики:

Максимальная скорость на высоте (около 10–11 км) — 2500 км/ч.
Максимальная скорость у земли — около 1400 км/ч.
Скорость сваливания — 200 км/ч (по-моему.)
Длина — 18–19 метров.
Высота — 5 метров (и еще вроде бы сантиметров 20).
Размах крыльев — 14,5 м (примерно).
Масса пустого — 17,5 тонн (были какие-то версии с меньшей массой, до 16 300 кг).
Разбег — 300 м.
Пробег при посадке — 600 м.
Радиус действия — 1400 км у земли, 3900 км — на высоте.
Вооружение:
Пушка автоматическая ГШ-30-1, 30 мм — 1 шт. (300 или 150 снарядов).
Подвесок для оружия — от 8 до 12.
Варианты вооружения:
Ракеты «воздух-воздух» — до 8 шт. Марки вам ничего не скажут, а характеристики точно не знаю.
Ракеты «воздух-поверхность» — до 8 шт. Аналогично.
Бомбы:
8 × 500 кг или
31 ×250 кг или
38 × 100 кг или
6 × КАБ-500 или
3 × КАБ-1500
Примечание: КАБ — корректируемая авиабомба (см. лист 152 г)

Поликарпов перечитал текст еще раз, потом взял второй лист. На нем четкими линиями от руки был набросан эскиз удивительной машины. Стремительный силуэт, оттянутые назад крылья, два киля, отсутствие воздушных винтов. Даже непонятно, где у него двигатели?..
В голове Николая Николаевича бешеным галопом пронеслось: «Как?! Где?! Кто?! Когда?!» Потом все заслонила одна ясная и страшная мысль: «И КТО ЗА ЭТО ОТВЕТИТ?!!», сменившись мрачным и безнадежным: «И как же это меня угораздило?!» Поликарпов опустил голову, приготовившись услышать самый страшный приговор…
— И что вы скажете об этой машине, товарищ Поликарпов? — терпеливо повторил Сталин.
Николай Николаевич глубоко вдохнул и ответил:
— Я не понимаю, как и где могли создать такое, товарищ Сталин. Догадываюсь, что это — машина на реактивном принципе движения, но… радиус действия!!! Это чудовищно много. Про скорость я уж и не говорю… — Он еще ниже опустил голову и произнес с отчаянием обреченного: — Я не смогу повторить такое, товарищ Сталин. Я бы с уверенностью сказал, что и никто не сможет, но вот это, — он показал рукой на листы, — неопровержимо свидетельствует, что такой аппарат есть. Причем не один…
Сталин молча смотрел на него, и Поликарпов почувствовал, как проваливается в какую-то глухую, безбрежную черноту. Словно сквозь толстый слой ваты до него донеслось:
— Скажите, товарищ Поликарпов, а принципиально такая машина возможна? С указанными характеристиками?
— Нет, товарищ Сталин, — приходя в себя, Николай Николаевич отрицательно мотнул головой. — При нынешнем развитии авиапрома, двигателестроения, производства соответствующих материалов…
Но Сталин решительно прервал его:
— Я знаю о состоянии нашего авиапрома, товарищ Поликарпов. Я спрашиваю вас о принципиальной возможности.
Поликарпов задумался. Он еще раз внимательно просмотрел все чертежи, прикинул в уме значение средней аэродинамической хорды и мощность двигателя. Получалось, что…
— Принципиально такая машина возможна. Товарищ Люлька из Киева занимается реактивными двигателями и у него есть перспективные решения. Вызывают некоторое недоумение обводы фюзеляжа, но не с точки зрения аэродинамики — тут, на первый взгляд, все логично, а с точки зрения общего веса аппарата… Должны быть использованы принципиально новые материалы. Вероятно, особо прочный дюраль или какой-то легкий, но прочный сплав.
Сталин слушал, кивая головой. Поликарпов, почувствовав одобрение вождя, пошел дальше, расписывая требования к профилю крыла, управляемости, автоматики, даже к покрытию аэродромов, одновременно гадая: откуда Сталин получил ТАКИЕ сведения? Откуда?!
А Иосиф Виссарионович спрашивал, слушал, уточнял и одновременно пытался решить: можно ли рассказать Поликарпову о том, что он узнал? Авиаконструктор не нравился ему как человек — Сталин считал его чересчур мягким, каким-то рафинированно-интеллигентным, и эти качества раздражали его. Но Поликарпов — это Поликарпов. Это основа военно-воздушной мощи молодого советского государства. Пока Туполев и Поликарпов — это и есть все ВВС. Когда еще появятся новые молодые конструкторы? А вот, кстати…
— Товарищ Поликарпов, скажите: вам знакома такая фамилия — Сухой?
— Да-а… — удивленно ответил Поликарпов. — Конструктор. Павел Осипович Сухой. Работает у Туполева, начальник бригады. Конкурент…
Он усмехнулся, вспомнив не слишком удачный И-4 и проигравший его «шестнадцатому» И-14. И вдруг его точно обухом по голове ударили: «Сухой?! А марка этого чуда — „Су“?! Неужели у Туполева?.. Нет! Не может такого быть!!!»
Сталин, видимо, понял, до чего додумался Поликарпов, и, усмехнувшись, отрицательно покачал головой.
— Этот самолет полетит еще очень не скоро, — просто сказал он. — Тот… от кого были получены эти сведения, назвал год принятия на вооружение такой машины. Почти пятьдесят лет пройдет до принятия ее на вооружение. Ни я, ни вы не доживем до этого времени. Но вот одна мысль не даёт мне покоя, — Сталин спокойно, но пристально посмотрел на собеседника. — Мы же можем как-то сократить это время? Смотрите, у нас есть примерный облик машины, значит, не нужны долгие эксперименты с формой и обликом. Потом мы точно знаем, какие двигатели здесь будут стоять, и значит, не тратить время на тупиковые пути. Ну и самое главное, мы знаем конечную точку маршрута, а значит, весь путь намного проще.

А тем временем на Ближней даче начиналась тихая паника, уже вот-вот готовая перейти в грандиозный скандал. Из-под наблюдения пропали дети: Василий, Артем, Светлана и Александр. Причем не удрали через дырку в заборе, как обычно делали первые двое, не попытались незаметно пробраться мимо замаскированных постов у задней калитки, не пролезли с шумом и треском через кусты у ограды. Нет! Они просто испарились, как будто их никогда и не было.
Власик поставил всю охрану на уши. Он заставил их прочесать сад и парк при даче буквально по миллиметру два раза. В довершение всего наорал на всех охранников диким матом, чего обычно никогда не бывало — Николай Сидорович даже голос повышал крайне редко. Более того — он точно так же наорал на обслугу, от чего с двумя подавальщицами и поварихой случилась истерика. Но Власику было не до них: он сам был на грани истерики. Перед его мысленным взором рисовалась красочная картина: вот сейчас приедет Сталин, а он…
Николай Сидорович вызвал с Лубянки две группы со служебными собаками, но, откровенно говоря, он не надеялся на их помощь. И не ошибся: собаки покрутились по участку, подбежали было к одиноко стоящей сосне, но тут же зачихали и сбились со следа. Тщательный осмотр показал, что трава вокруг засыпана тонко смолотой смесью кофе и сухого боярышника. Власик только сплюнул: товарищ Белов показывает свои умения! Причем подобрал такую смесь, чтобы собаки только прочихались, а не лишились обоняния. Любитель животных, мать его!
Белов — это вообще отдельная песня! Пистолет пронес, знает столько, что остается только надеяться — не применит он эти свои знания против своих. Хотя, кажется, уже применил…
— Товарищ Власик, можно к вам?
Кого там еще нелегкая принесла? А-а, этот… Алексей Глудов. Рязанский комсомолец. Ну, и что ему надо?
— Я, товарищ Власик, вот чего… Может, оно и не важно, только вот этот пионер новый… товарищ Белов… он…
— Что?! — Власик подскочил со стула и чуть только не схватил парня за грудки. — Говори, что?!!
— Так он, это… веревку искал, — Глудов нервно сглотнул. — Прочную, говорит… чтобы как парашютная стропа…
Час от часу не легче! Ну, и зачем ему эта веревка?!
— Нашел?
— Чего? А-а, да… я ему как раз шнура шелкового метров десять дал. Именно парашютный…
И что это дает? Что они — все вместе повесились на этом шнуре? И куда тогда делись трупы?..
— Спасибо, товарищ Глудов, это очень важно, — Власик хотел добавить «Можете идти», но на всякий случай спросил: — А больше он ничего не просил?
Алексей задумался, замялся…
— Нет, вроде больше ничего, товарищ Власик. Вот только…
— Что? Да говори же ты, что ж я из тебя все клещами тянуть должен?!
— Василий какую-то доску выстругивал, — ответил Глудов задумчиво. — А Артем петлю какую-то вывязывал, а Александр… он его «безруким» обозвал и сам перевязал.
— Петлю из того же шнура? — поинтересовался Власик, ожидая ответа «да». И ошибся…
— Вот то-то и оно, что нет, товарищ Власик. Он петлю из какого-то куска троса вывязывал… Еще и Светлана рядом с ними крутилась…
В голове Власика царил полный кавардак. Шнур, петля из троса, выструганная доска и… и дети исчезли! Ну, и как это все связано между собой?..

Речка Сетунь была скорее широким ручьем, чем настоящей речкой. Но в одном месте — там, где Сетунь делала крутой поворот, образовался широкий, метров пятнадцать-двадцать, затон, с песчаным дном и таким же пляжиком. На нем и расположились «беглецы». Они только что вылезли из воды и теперь сохли на мягком теплом песочке.
— Ловко ты, Немец, придумал, — вздохнул Василий. — Р-р-раз — и в дамках! Прямо как на самолете… Молодец!
— Тоже мне «молодец», — хмыкнул Сашка. — Угол правильно прикинуть — и то не сумел. Светланка-то застряла. Вот кто молодец, так это — она! — Он приподнялся на локте и посмотрел на покрасневшую от удовольствия девочку. — Ведь молчала!
Для «побега» Александр применил простенький аналог канатной дороги. Залезть на сосну, набросить на стоявшее за забором дерево шнур с самодельной «кошкой», завязать «альпийский» узел и перелететь над забором в веревочной петле с доской-сиденьем — что может быть проще? Дернул потом за свободный конец, развязал узел, и — ищи ветра в поле!
Вот только Светлана — самая легкая из компании, не доехала до конечного пункта, зависнув точно над забором. Она качалась на высоте метров пять-шесть, крепко зажмурив глаза и открыв рот. Хорошо, что Александр быстро обмотал ладони разорванным напополам носовым платком, и по шнуру дополз до застрявшей «воздухоплавательницы». Дальше он полз, толкая девочку перед собой, и за все время пути Светлана не издала ни звука. Даже тишайшего писка…
— Молоток! — согласился Артем. — Я уж думал — хана! Попались! Сейчас ка-а-ак заорет! Молоток!
Василий, чуть помедлив, поддержал его:
— Героиня! — И добавил гордо: — Моя сестра, эти все сказано!
Девочка подошла к Белову и села рядом с ним:
— Не только твоя, Красный! — сказала он самым независимым тоном, на какой только была способна. — Еще Артемки и Саши… теперь.
Василий было нахмурился, но тут же остыл. Он вообще не умел долго сердиться. Перекатившись по песку, он толкнул Сашу пяткой:
— Немец, давай бороться? — И видя, как Белов чуть поморщился, продолжил: — Ну, так — вполсилы. Давай, а? Мне тут пару приемчиков показали…
Александр вздохнул:
— Василий, ты понимаешь… Тут такое дело… Я бороться не умею.
— Как это? — опешил Красный. — Как так: не умеешь?
— Ну вот так. Я ведь не очень играл… Понимаешь?
— Так ведь отец сказал — ты воевал… — Василий ошарашенно замотал головой. — А он никогда не врет!
Саша прыжком поднялся на ноги:
— Понимаешь… Воевать — это не бороться. Борьба — это правила: так — можно, а так — нельзя. А бой… — Он на мгновение замешкался, тщательно подбирая слова. — Бой это не спорт. Даже случайно я могу порвать тебе связки или переломать кости.
— Ну и?..
Василий все еще не понимал, но в разговор вмешался Артем:
— Вась, он имеет в виду, что в шутку бороться его не научили. Он может только убить… — Тут Сергеев-Сталин замешкался. — Ну, или победить. Любой ценой и любым способом. Так?
Александр молча кивнул и, считая тему исчерпанной, потянулся:
— Может, еще окунемся, или — домой?
— Ага, пошли! — радостно ответила Светлана и, подскочив к нему, схватила его за руку. — Саша, а вы плаваете хорошо? А научите… научишь? А то Красный все обещает-обещает, а никак не соберется…
— А где мне тебя учить? — вскинулся Василий. — Дома, в корыте? Когда на море ездили, ты еще маленькая была, а теперь… — Он повернулся к Александру. — Сашка, ну хоть ты ей скажи: негде тут учить!
— Вообще-то можно прямо здесь, — сказал Белов, подумав. — Давай-ка так сделаем: вы с Артемом тут встанете, а я — у того берега.
Ребята вошли в воду по грудь и встали метрах в семи друг от друга. Затем Саша скомандовал:
— Давайте, берите Светлану и запускайте ее ко мне. Как торпеду. А ты, — обратился он к девочке, — ляг на воду и вытяни вперед руки. Вот так… Раз, два… Три! Пускай!
Подняв каскад брызг, Светлана с радостным визгом влетела в Сашины объятья. Она подняла на мальчика сияющие глаза:
— Еще! Еще!
— Братцы, теперь вы ее ловите! Раз, два… Три!
— И-и-и-и!!! Еще!
— Давай, Санька, лови! Темка, пускаем на счет «три»… ТРИ!!!
— Еще! Еще!! ЕЩЕ-О-О-О!!!
— Раз, два…
— Три, но это — последний раз, — раздался с берега спокойный глуховатый голос.
— Ай! — Василий и Артем, услышав голос Сталина, как по команде обернулись, и Светлана, запущенная Сашей, проскочила между ними, чуть не врезавшись носом в песчаный берег. На котором стоял Сталин, бесшумно вышедший из прибрежного ракитника.
Иосиф Виссарионович стоял и, улыбаясь, смотрел на детей. Он сразу заметил и довольную физиономию Василия, и радостные глаза Артема, и восторженное, сияющее лицо дочери. И нужно отметить, ему это очень понравилось. Вот разве чуть лукавая улыбка Белова… Нет, это тоже очень хорошо, но вот куда ее отнести? Ведь Александр старше своих «сверстников» на добрых полвека с хвостиком…
— Значит, обманули охрану и выбрались с дачи по веревке, — не спросил, а утвердил Сталин. — Да, товарищу Власику такое незнакомо. А мы, помнится, так через ущелья переправлялись… — Он по-доброму усмехнулся. — И устроил это, конечно, товарищ Белов. Ай-яй-яй, придется нам Сашу наказать. Сейчас вернемся на дачу, и Саша отправляется в мой кабинет. На два часа. Один.
Белов изо всех сил постарался придать своему лицу огорченное выражение, но чувствовал, что получается плохо. А Сталин тем временем продолжал:
— Сейчас вам принесут сухое белье, переоденетесь и — марш. Только на это раз — через калитку.
— Пап, а это не Сашка придумал! — вдруг подал голос Василий. — Это я! Меня и наказывай.
Сталин посмотрел на сына, хитро прищурился:
— Ты? А откуда про такое узнал?
— Так ты же и рассказывал, — безапелляционно заявил сын и отчаянно покраснел.
Сталин никогда и ничего не забывал и точно помнил: эту историю из своей бурной молодости абрека детям он не рассказывал. Он уже собирался сказать Василию об этом и добавить, что обманывать отца нельзя, но тут вмешалась Светлана. Она подбежала к нему, обняла руками за бедро:
— Папа, ну это мы все вместе придумали! Я тоже эту историю слыхала. И Артемка… — Тут она набычилась и вдруг стала удивительно похожа на свою мать, упрямую и своенравную. — Наказывать, так уж всех!
Сталин помолчал, покачал головой, потом широко улыбнулся:
— Вот, Саша, какие у тебя братья и сестра. Неслухи. Боюсь, что и ты таким же станешь…
— Я постараюсь, — серьезно ответил Белов, и Сталину вдруг расхотелось смеяться…

…Тем же вечером «наказанный» Белов, Сталин и Власик сидели в кабинете. Собственно говоря, сидели только Иосиф Виссарионович и Александр, а Николай Сидорович бегал по кабинету и взвизгивал севшим голосом:
— Товарищ Белов, ну вот от вас я этого не ожидал! — Он взмахнул руками, точно взволнованная наседка — крыльями. — Никак не ожидал! Не мог ожидать, товарищ Белов! Никак не мог!
Сталин с легкой усмешкой посмотрел на мечущегося Власика, потом перевел глаза на Сашу. Тот сидел спокойно, чуть расслабленно и, казалось, не обращал никакого внимания на происходящее вокруг него. Иосиф Виссарионович кивнул своим мыслям, а потом сделал рукой легкое, почти незаметное движение. Но Власик его заметил и тут же оборвал свои причитания, замолчал.
— Товарищ Саша, — негромко, но твердо произнес Сталин, — объясните: что на вас нашло? Вы — взрослый человек и не могли не понимать: это — плохая шутка… — Он помолчал и коротко продолжил: — Почему?
Александр поднял голову. Он не смотрел ни на Сталина, ни на Власика — его взгляд был устремлен куда-то в пространство. Что он там видел — об этом Иосиф Виссарионович и Николай Сидорович могли только догадываться…
— Как оказалось, я — не совсем взрослый, товарищ Сталин, — ответил он наконец. — Я уже и раньше это замечал, но как-то не придавал этому значения, а вот теперь…
Повисла долгая пауза. Власик хотел было что-то спросить, но под взглядом Сталина сник и промолчал. Иосиф Виссарионович терпеливо ждал продолжения…
— Я — взрослый только наполовину. А вторая половина — пацан в возрасте вашего, товарищ Сталин, Василия, максимум. И эта половина не желает быть все время под спудом, — Белов вытер лоб характерным жестом смертельно уставшего человека. — Мальчишка во мне рвется наружу. Ему хочется дурачиться, хулиганить, играть, и я, как выяснилось, не в состоянии полностью контролировать его своей взрослой половиной. Стоит мне задуматься о чем-то, ослабить самоконтроль, и этот сопляк снова и снова выскакивает на свет божий…
Он улыбнулся виноватой улыбкой взрослого, много пожившего и повидавшего мужчины, и Сталину, которого никто и никогда не мог обвинить в мягкотелости, вдруг стало остро, до боли в сердце жаль этого странного человека. Повинуясь этому внезапно возникшему чувству, он подошел к Белову и неожиданно для себя погладил его по белобрысой голове.
— Не надо держать его в заточении, товарищ Саша, — произнес он почти ласково. — Не надо. Отпускай его на волю — пусть живет сам… — Тут он улыбнулся. — Только попроси его предупреждать. Хотя бы товарища Власика, а?
Александр усмехнулся, молча кивнул и, дождавшись разрешительного знака Сталина, вышел из кабинета. За дверями тут же раздались возбужденные детские голоса. Иосиф Виссарионович усмехнулся: встречают своего героя. Судя по радостным возгласам, встреча носит бурный характер. Он прислушался: сквозь общий шум прорезался звонкий голосок Светланы. Ой как радуется дочка, очень радуется…
Власик тоже вышел, и голоса поутихли, раздался дробный стук каблуков. Убежали. Сейчас опять кинутся вытворять что-нибудь эдакое… Как же давно он не видел у Светланы таких сияющих глаз, как сегодня, на пляже? Пожалуй, это даже хорошо, если у Белова прорезается мальчишка. Он сам не может уделять детям достаточно времени, а этот «престарелый мальчуган»… Белов и займет своих новых «родственников», и проследит за ними, и даже безопасность обеспечит такую, какая Власику и не снилась… СТОП! О чем это он?! Это ведь мальчишка! Мальчишка! И у него тоже должно быть детство! Хоть немного, хоть чуточку…
В дверь раздался осторожный стук, и звонкий мальчишеский голос твердо произнес: «Разрешите?»
— Да.
В кабинет снова вошел Белов:
— Я по поводу переодевания, товарищ Сталин… — И, предваряя готовую сорваться с губ Иосифа Виссарионовича отповедь, продолжил: — Деньги у меня есть. — По его лицу проскользнула ироничная улыбка. — Примерно на тысячу таких костюмов…
Сталин снова не успел спросить, откуда у Александра такие деньги, как тот кратко описал свои похождения в Калинине. Дослушав до конца, Иосиф Виссарионович крякнул и глубоко вздохнул. Затем спросил:
— Как собираетесь тратить остальные, товарищ Саша?
— А куда прикажете, — легко ответил Белов. — Могу — в Наркомат финансов, например. Как Остап Бендер собирался. Или в ДОСААФ пожертвовать…
— Куда? — заинтересовался Сталин, услышав незнакомую аббревиатуру.
Белов объяснил.
— А-а, это так у вас Осавиахим переименовали? А что, неплохая идея… — и тут вдруг Сталин понял, отчего Белов ТАК легко расстается с деньгами. Он посмотрел на Александра в упор. — Но больше так деньги добывать нельзя. Понятно, товарищ Саша?
Он давил Александра взглядом такой силы, что у того закружилась голова. Он силился выдержать этот взгляд, но его «младшая половина» — четырнадцатилетний мальчишка был просто в ужасе. Ему очень хотелось заплакать и сжаться в комок, и хотя «старшая половина» — отставной полковник, сопротивлялась яростно и упорно, все равно: Саша чувствовал, что проигрывает. И от этого злился еще больше и сопротивлялся еще отчаяннее. Нет, не то чтобы он собирался продолжать «экспроприацию экспроприаторов», но подчиниться чужой воле! Вот просто так: взять и признать чужую силу сильнее своей! Нет, на это он был не согласен, хотя уже темнело в глазах. В глазах Сталина светилась злая сила матерого хищника — тигра или медведя гризли, но была еще и другая сила — сила Великого вождя, который ради конечной цели перешагнет через кого угодно. Как в свое время перешагнул через своего старшего сына. У Александра дико кружилась голова, и казалось, что этот твердый, холодный, страшный взгляд, словно обруч, стискивал ему грудь. «Гипноз, — неожиданно понял Белов. — Сталин — гипнотизер. Не очень умелый, но очень сильный!»
Неожиданно он хлюпнул носом и удивленно осознал, что у него пошла кровь. Ноги стали ватными…
…И вдруг все кончилось. Саша лежал на диване, на который его уложил Сталин. Иосиф Виссарионович увидел, что мальчик теряет сознание, и успел подхватить обмякшее легкое тельце.
— А вы — очень сильный человек, товарищ Саша, — одобрительно произнес вождь, обтирая бледное лицо мальчика намоченным из графина платком. — Очень сильный. Только я вас все равно очень прошу: не надо больше так деньги… м-м-м… доставать. Договорились?
Белов смог только кивнуть. Сталин поднялся и принес ему стакан воды.
— У меня будет еще одно… предложение, — проговорил он негромко. — Будет неправильно, если приемный сын товарища Сталина продолжит называть его «товарищ Сталин». Давайте мы вместе придумаем, как приемному сыну товарища Сталина называть товарища Сталина?
Саша молчал. Такого вопроса он как-то не ожидал. Интересно, и как он должен называть Сталина? «Папа»?
По-видимому, Иосиф Виссарионович мучили подобные размышления. Он прекрасно понимал, что обращение «товарищ Сталин» явно не подходит, но что можно принять взамен? «Папой» его называла только Светлана, Василий предпочитал слово «отец». Его же, правда, крайне редко, использовал и Артем. Обычно он обходился обращением «вы»…
— А если я буду называть вас по имени-отчеству? — спросил Белов.
— Иосиф Виссарионович? — поинтересовался в свою очередь Сталин и скривился. — Нет, товарищ Саша, это как-то долго и очень уж официально.
Александр задумался.
— Может быть, я буду называть вас по-немецки? «Фатер»?
— Нет, товарищ Саша — ответил Сталин после раздумья. — Извините, но это слово похоже на еврейское. Как-то это будет… Я — не антисемит, но…
— Понятно, — кивнул Саша. — Есть евреи, а есть жиды. И, к сожалению, и те, и другие говорят на одном и том же языке.
Сталин одобрительно кивнул:
— Правда, я заметил, что жиды есть в любой национальности. Еще когда занимался национальностями вплотную…
Они снова замолчали. Надолго…
— Я еще ирландский знаю, — сказал вдруг Белов. — Приходилось с Ирландской Республиканской Армией общаться. Может, «дайде»?
Сталин попробовал слово «на вкус», произнеся несколько раз вслух, то громче, то тише. Слово ему понравилось, он улыбнулся в усы:
— Хорошее слово, товарищ Саша. Доброе слово… — Он снова улыбнулся. — На грузинское «мать» похоже. Называй меня так, гхмацвило…

7

Экстренное или, как говорили здесь, «внеочередное» заседание «Клуба по международным отношениям» проходило на территории загородного поместья в ста километрах от Лондона, выкупленном ещё сто лет назад у предыдущего владельца — графа Лонсдейла.
Приглашенные прилетели на собственных самолётах, приплыли на своих кораблях, а один для поездки просто взял напрокат крейсер одной небольшой, но весьма воинственной страны.
Здесь не терпели суеты, и всё происходило неторопливо и благочинно. Отобедав в столовой, члены клуба, которых здесь никто не называл по именам, сначала посвятили какое-то время неформальным беседам по интересам, и только когда беззвучные, словно привидения, слуги зажгли свечи, не торопясь вошли в большой зал, где стоял овальный стол и расставлены восемь кресел.
Председатель — невысокий полноватый мужчина с гладко выбритым лицом и пухлыми руками, которого звали мистер Запад, поблагодарил членов клуба, оперативно откликнувшихся на просьбу о внеочередном сборе, и огласил повестку дня. Первым пунктом шла подготовка Германии к войне. Поскольку здесь всё шло по плану и даже с небольшим опережением графика, обсуждение было коротким и завершилось одобрительной резолюцией. Вторым обсудили состояние контроля за транспортными коридорами, и здесь возникла некоторая шероховатость, так как довольно неожиданно мистер Север заявил, что русские пытаются пробить новый коридор по Северному морскому пути.
— Сейчас, конечно, этот путь стабилен всего пару месяцев в году и требует участия мощных ледоколов. — Высокий, сухощавый мужчина со скуластым лицом говорил короткими, рублеными фразами, подкрепляя взмахом руки, словно вколачивая их в поверхность дубового стола. — Но стоит среднегодовой температуре подняться хотя бы на пару градусов, как Северный морской путь станет доступным как минимум четыре месяца в году, и для гораздо менее мощных кораблей, что повлечёт за собой падение наших доходов.
— Насколько вероятно такое климатическое изменение? — поинтересовался мистер Юго-Запад, вытирая лысину шёлковым носовым платком, с монограммой К.О.
— Оно уже началось. Наш прогноз — от тридцати до пятидесяти лет, — ответил мистер Северо-Восток.
— Хорошо. — Председатель коротким жестом остановил дискуссию. — Собрание принимает сказанное к сведению и будет учитывать этот фактор при планировании наших действий. А теперь, господа, я хотел бы предоставить слово мистеру Северо-Запад, который и расскажет причину нашего сегодняшнего сбора. Прошу вас.
— Спасибо, председатель, — названный мужчина, одетый в классический твидовый костюм и несколько легкомысленный шелковый галстук, вежливо поклонился, разгладил пальцами тонкие усики и раскрыл папку, лежавшую на столе.
— Как вы знаете, по докладу, который я делал в прошлый раз, наши дела в северо-восточном регионе далеки от идеальных. Младший мастер — Север-Северо-Запад вынужден скрываться от русской разведки в Норвегии, а несколько наших людей были арестованы, и хотя их арест никак не связан с нашим клубом, вся агентура была переведена в режим повышенной опасности. Но семь дней назад поступило тревожное сообщение, что последний младший мастер в России — мистер Север-Северо-Восток, находится в разработке ЭнКаВеДе. Это также никак не связано с деятельностью клуба, но представляет известную опасность, так как может в перспективе заметно осложнить перехват власти. Мистер Север-Северо-Восток, несмотря на невысокий интеллект и склонность к предательству, высоко нами ценится за управляемость и предсказуемость, что в данной ситуации весьма важно. Чтобы сохранить позиции мистера Север-Северо-Востока, я предлагаю осуществить операцию «Росянка», от которой мы отказались в позапрошлом году. Как только информация о похищении достигнет фигуранта Альфа-эр, наш коллега получит сведения о местонахождении заложников и, естественно, поспешит к ним на выручку. В ходе ликвидации похитителей его легко ранят, что придаст всему делу героический оттенок. Это позволит снять с него часть подозрений и, возможно, ввести в ближний круг Альфа-эр. Исполнители — группа польских националистов и бывших офицеров-корниловцев, будут зачищены по протоколу девять-шесть, а похищенные по протоколу семь-три. Подстраховка в виде нескольких сотрудников НКВД будет осуществлять контроль за ходом операции и ликвидацией. Наши эксперты утверждают, что после ликвидации детей Альфа-эр на некоторое время впадёт в неконтролируемую ярость, что вызовет новый вал репрессий. После этого процедура смены власти может быть осуществлена быстро и с наименьшими потерями.
— А не слишком ли грубо? — Мистер Юг — полный мужчина с отёчными щеками и маленькими глазками, прищурился, от чего лицо стало совсем напоминать бульдожье.
— Это же Россия, мой друг. — Мистер Север презрительно оттопырил нижнюю губу. — Мусор европейской породы, по недоразумению владеющий ценнейшими ресурсами.
— Я так понимаю, что по сути вопроса возражений нет.
— Да, мистер Запад. — Северо-Восток кивнул седой головой и бросил взгляд на часы.
— Отлично, значит, принято. — Председатель кивнул и с улыбкой окинул взором собравшихся. — Я понимаю, господа, что время — деньги, но я всё же просил бы вас задержаться ещё на некоторое время. Наша очаровательная хозяйка — госпожа Эбигейл и её юные воспитанницы и воспитанники подготовили для вас нечто необыкновенное, что наверняка придётся вам по вкусу…

…На другое утро дети завтракали одни. Впрочем, завтрак был не менее интересным, чем в выходной день: утром Василий обнаружил, что Сашка-Немец уже куда-то исчез, и решил это выяснить. Он мгновенно растолкал Артема, и они оба ринулись во двор.
Но «Немца» там не оказалось. Артем повертел головой и, понурив голову, собрался было идти обратно, однако Василий удержал его за рукав:
— Тёмка, послушай…
Откуда-то издалека раздавались азартные выкрики. Ребята пошли туда, индейцами проползли сквозь густые кусты, осторожно, прячась за деревьями, выглянули…
Двое здоровенных парней-охранников пытались поймать Сашку-Немца, а тот уворачивался от них, то распластываясь по земле, то отскакивая в разные стороны, а то и просто прыжком взмывая вверх. При этом его движения, в отличие от резких выпадов охранников, были какими-то плавными, чуть смазанными. Но вдруг все изменилось: охранники кинулись с двух сторон, неожиданно один из них резко изменил направление своего броска, и отскочивший Сашка угодил ему прямо в руки. Охранник издал торжествующий возглас, тут же сменившийся воплем боли: Немец ловко извернулся и коротко, но сильно ткнул парня куда-то в правый бок. Мальчишка тут же выскользнул из ослабевших на мгновение рук и кувыркнулся в сторону.
— Да ты сдурел, пионер! — вскинулся ударенный, держась за бок. — А если б я тебя ударил?
Василий и Артем, раскрыв от изумления рты, смотрели на Сашку, который виновато понурился:
— Извини, Леха. На рефлексах сработал, — он подошел и положил ему руки на ушибленное место. — Дай помассирую. Пройдет. Меня учили…
— Да иди ты! — мотнул головой энкавэдэшник, но руки Немца не скинул.
В какой-то момент боль, видимо, усилилась, и парень скривился, но тут же расслабился и с удивлением посмотрел на Сашку:
— Ловко у тебя выходит, товарищ. И вправду отпустило.
— Цигун — китайская медицина, — заметил Белов.
— Научишь?
— Научу. Это долго, но научиться можно.
— А нас? — завопил Артем, выскакивая из-за дерева. — Нас с Васькой?!
Василий вышел следом. Подошел к Саше, долго смотрел ему прямо в глаза. Затем промолвил негромко:
— Цигун-мигун… Вот драться, как ты, — научишь?
Саша улыбнулся.
— Это — много проще. Побежали? — И как стоял, так и сорвался на бег, легко и непринужденно.
Василий и Артем несколько мгновений смотрели на бегущего названого брата, затем побежали следом…
Этот кросс они запомнили надолго. Три километра бегом, да еще в рваном темпе, с ускорениями, резкими сменами направления, и даже с перекатами. А потом была растяжка, какие-то непонятные, но очень сложные упражнения, отжимания на скорость и на счет, подтягивания на обеих руках и на одной, кувырки вперед и назад, падения…
Словом, на завтрак ребята вползали следом за Сашей, похожие на французов после Березины. Светлана, уже сидевшая за столом, изумленно смотрела на братьев, которые, морщась, охая и стеная, полезли было за стол, но были остановлены коротким и властным Сашиным «Куда?!!»
Василий с трудом поднял голову, повернулся к Александру всем телом:
— За стол… изверг!
Саша, который чувствовал себя хоть и лучше измотанных до крайности Василия и Артема, но не намного, покачал головой.
— Вот такие — потные и вонючие? — Он попробовал сплюнуть, но во рту пересохло. — В душ — марш!
Артем застонал, Василий мрачно посмотрел на своего мучителя и тяжело зашагал на кухню. Вскоре оттуда донесся дикий визг, какие-то шлепки и грохот ведра.
Это было выше Светланиных сил. Она выскочила из-за стола, стараясь не шуметь, прошмыгнула к кухне и с любопытством заглянула в щелку двери. И тут же, покраснев не хуже Красного, отскочила словно ошпаренная. В тазу стоял совершенно голый Артем, Василий, тоже раздетый, удерживал его, а Саша, обмотавший бедра полотенцем, поливал Сергеева из ведра. Артем даже не визжал, а пищал, пытаясь вырваться из цепких объятий Василия, но тот держал его крепко.
— Ну, холодно же, — услышала Светлана задыхающийся голос Артема.
— Сейчас разотрем — жарко станет, — это Саша. — Давай, Вася, отпускай карася!
Теперь Артем взвыл в голос, снова загремело ведро, лязгнул по полу таз с водой. Девочка поняла, что сейчас ребята выйдут, и поспешила в столовую на веранде. К тому времени, когда мокрые, красные, но довольные ребята стали усаживаться за стол, Светлана уже чинно ела гречневую кашу с молоком.
И тут Саша снова удивил всех. Посмотрев на скромное угощение, он обратился к подавальщице:
— Нам еще шесть бутербродов с салом.
Подавальщица растерялась:
— А сала нет…
— А что есть?
— Ветчина, только товарищ Сталин…
Но Саша, не дослушав, оборвал ее:
— Давайте с ветчиной! — И добавил не очень понятно: — Калории надо восполнять.
Ребята устали настолько, что почти не хотели есть. Однако под строгим взглядом Немца съели все до крошки. А вот Светлана с удивлением смотрела на своего нового брата, который быстро, словно и не жуя, как удав, проглотил все, что ему было положено, выпил большую чашку сладкого чая, откинулся назад на спинку стула и обвел стол глазами. И девочка была готова поклясться, что сейчас Саша ищет взглядом папиросы и спички. Вот точно такой вид был у отца, когда тот не находил своей трубки на привычном месте…
Она слезла со стула, подошла к Саше и тронула его за руку:
— Саша, а ты — куришь? — И, приподнявшись на носочки, шепнула ему в самое ухо: — Хочешь, я тебе папиных папирос принесу?
Мальчик посмотрел на нее каким-то странным взглядом, и Светлана решила, что он ей не верит, а потому тем же шепотом добавила:
— Правда-правда, принесу. Вот честное слово, я знаю, где они лежат…
Но Саша вдруг приобнял ее, посмотрел ей прямо в глаза и очень серьезно произнес:
— Спасибо, Светик. Большое спасибо, но я не курю… — И, видя, что девочка ему не верит, поправился: — Больше не курю. Это вредно.

В то утро в Центральном универмаге Мосторга было людно. Кроме обычных покупателей, которых летом всегда было больше, чем зимой, сегодня, в первый день шестидневки, в магазин прибыло пополнение. Под лозунгом «Учиться торговать по-социалистически!» в ЦУМ пришли двести человек с путевками от комсомольских организаций. Новичков развели по отделам, но пока от них не было никакого проку, если не считать «проком» создание дополнительной толчеи и суеты…
ЦУМ Мосторга был одним из немногих советских магазинов, в котором использовались кассовые аппараты. Громоздкие, красного дерева, отделанные медью, никелем и настоящим серебром, звенящие и стрекочущие машины «NATIONAL» доверялись только самым опытным сотрудникам. Старшим кассирам.
Старший кассир отдела промтоваров Вера Степановна Беляева с самого утра была не в духе. Мало того что она сама с трудом умещала свои телеса в будочке кассы, так теперь рядом с ней еще трется кудрявая, словно овца, «эта девица»! Тоже мне комсомолка! Девятнадцать лет, а выглядит, словно мальчишка-подросток! И это особенно нервировало Веру Степановну: Саша — ее Саша! — пропал, и уже третий день от него ни слуху ни духу! А ведь обещал… Только позвонил в магазин, попросил передать, что все — нормалек и пропал… Вера Степановна смахнула непроизвольную слезинку: мальчик запал ей в сердце. Такой маленький, а уже строгий, серьезный… А вдруг с ним что-то случилось? Мало ли что там на ЗиСе могло произойти? Тем более продавцы шептались, что там кто-то то ли стрелял, то ли взрывал… А Саша — ЕЕ САША!!! — был там. Вдруг… Нет, не может быть! Но все-таки вдруг…
— Товарищ Беляева, а вот когда вы сумму пробиваете, вы сами складываете? — робкий девчоночий голосок отвлек Веру Степановну от тягостных раздумий.
— Нет. Я ж тебе объясняла, — начала Вера Степановна раздраженно, но вдруг подумала, что девчушка ни в чем не виновата, и уже более мягко принялась еще раз объяснять новенькой устройство кассового аппарата.
— …Вот, а когда ты последнюю сумму набила, вот на эту широкую клавишу нажимаешь и вот эту ручку кру…
— Тетя Вера, здрасьте!
Вера Степановна, не веря, подняла глаза…
— Сашенька! Мальчик мой дорогой!
Покупатели, стоявшие в очереди с чеками на оцинкованные корыта и артельные самовары, дорогущие радиоприемники и копеечные прихватки, в изумлении взирали на дородную кассиршу, вихрем вылетевшую со своего места и схватившую в объятья невысокого худощавого мальчугана с красным галстуком.
— Ну как же ты так?! Ведь обещал дать знать! А я… я уж извелась совсем!! Ведь на ЗиСе, говорят, стреляли! — От счастья Вера Степановна уже не соображала, что говорит. — А я… И ведь дяди твоего совсем не знаю! Как же ты?! И я, квашня глупая… Кушать хочешь?!!
Сашка терпеливо сносил все эти объятия, поцелуи и тормошения. За почти семьдесят лет долгой и насыщенной жизни он точно выяснил и накрепко запомнил: с женщиной спорить бесполезно, как с телевизором. А потому надо просто дождаться, когда градус встречи понизится, и тогда уже можно отвечать или спрашивать…
Наконец Вера Степановна стала успокаиваться, и Саша рискнул подать голос. Он вкратце, не называя ни имен, ни фамилий, объяснил Беляевой, что встретил на заводе старого друга погибшего отца, который взял его в свою семью.
— Вот, тетя Вера, это — мои названые братья и сестра, — Саша показал на Василия, Артема и Светлану, скромно стоявших сзади.
Он представил ей Светлану, а мальчики назвались сами. Вера Степановна начала было расспрашивать ребят об их семье, но тут же опомнилась и вспугнутой курицей метнулась в свою будочку.
— Вы, ребятки, пока походите тут, или вот, — она протянула им деньги, — мороженого покушайте. А в обед я с вами поговорю, договорились? У главного входа меня ждите, Саша, помнишь, где в прошлый раз… — И она тут же затараторила уже покупателю: — Так, самовар, коньки норвежские…
— Тетя Вера, разрешите, я домой зайду? — Саша снова оказался прямо перед ней, ловко проскользнув между взрослыми.
— Господи, да конечно! — Вера Степановна протянула ему два ключа на веревочке. — Большой — от комнаты, маленький — от входной двери, запомнил?
Мальчик кивнул, но она уже не видела этого, занятая очередью страждущих. Саша подошел к остальным:
— Вот, — он продемонстрировал им ключи. — Сейчас, съездим, кое-что возьмем, и — за костюмами.
— А я так мороженого хотела… — тихо и грустно сказала Светлана. — И твоя тетя нам на мороженое дала…
Василий высказался в том смысле, что все девчонки — дуры, но Александр резко оборвал его:
— Красный, оскорблять того, кто слабее — трусость. И подлость… — Он повернулся к Светлане. — Ты не переживай: на обратной дороге мороженое купим.
И они отправились на Маросейку, в большую комнату Веры Степановны.
На улицах было людно, но Саша легко лавировал в человеческом потоке — для него, жившего в Москве двадцать первого века, улицы казались полупустыми. Ребята торопились за ним, а сзади бухал сапогами Паукер — бывший телохранитель Сталина, которого только вчера отставили от должности, как человека Ягоды. Но из состава своей охраны Иосиф Виссарионович его не вывел, а Власик, не знавший о подоплеке отстранения личного телохранителя вождя, поручил Карлу Викторовичу заботу о детях. Вообще-то Паукеру было не привыкать нянчиться с «хозяйскими сопляками», как он про себя называл Василия, Артема и Светлану. Появление Саши он принял без восторга, но и без особой неприязни. «Новую игрушку себе завел Хозяин, — размышлял он, следуя за детьми. — Ну и пусть его: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало…»
— Дядя Карл, вы тут во дворе побудьте, — он и не заметил, как к нему подошел «Васька», — а мы пока с Немцем… ну, с Сашей, в квартиру поднимемся.
— Не положено… — протянул Карл Викторович, но затем сделал вид, что смилостивился. — Ладно уж, непоседы: шуруйте сами. А я вот тут, в тенечке посижу…
Он вовсе не стремился топать вверх по лестнице, да потом еще и стоять где-то в прихожей, словно забытый чемодан. Но Василий расцвел и помчался сообщать остальным о том, какой дядя Карл хороший и как он все понимает…
Паукер уселся на старую дощатую скамейку, достал портсигар и чиркнул зажигалкой. Сегодня вечером он возьмет у Генриха парочку шелковых чулок, французскую помаду и отнесет их Зиночке из аппарата Бухарина. И это будет правильно: что-то в последнее время она стала посматривать на сторону…
Задумавшись, он чуть было не прозевал, когда из подъезда вышли ребята. Они не галдели, как обычно, а наоборот — шли серьезные, лишь изредка перешептываясь о чем-то. Круглоголовый крепыш Артем тащил какой-то потертый фибровый чемодан, а Василий и новенький шли по бокам. Правда, на руке у этого… как его?.. Белова, висела Светлана… Паукер присмотрелся. Ого! Смотрит-то как на него, как! Вот и первая влюбленность. Нужно будет как-нибудь аккуратно разведать: а что Хозяин думает по этому поводу? И надо к этому сопляку приглядеться самому. Может, удастся наладить контакт? Такого будет легко уболтать, подмять под себя…
— Ребята, вам не тяжело? — спросил Паукер с доброй улыбкой. — Может, помочь?
— Не надо, дядя Карл, — мотнул лобастой головой Артем. — Справимся…
Паукер кивнул, но ему не понравилось выражение лица новенького, который скользнул по нему глазами и как-то странно напрягся. Что это он? И взгляд у него… сталинский. Странный мальчик.

К ЦУМу они подошли, когда до обеденного перерыва оставался еще почти час. Саша, который уже перехватил чемодан у Артема, огляделся:
— Ну, что, ребята? В ЦУМ, или здесь походим?
Ответить ему ни Василий, ни Артем не успел, когда Светлана, державшая его за свободную руку, вцепилась еще крепче, потянула, поворачивая к себе:
— Са-а-аш, а мороженое? — Глаза ее увлажнились, и она приготовилась всхлипнуть. — Ты же обещал…
— Светка, ты чего? — Белов сознательно освободил свою «младшую» половину, которая и взяла на себя общение со сверстниками. — Раз обещал — сейчас купим. Айда!..
Но оказалось, что купить мороженое в Москве тысяча девятьсот тридцать четвертого года образца — задача нетривиальная. И не из легких! Честно отстояв длиннющий хвост очереди, они оказались у синей тележки мороженщика, но продавец уже закрыл крышкой пустую бадью.
— Все ребята… — пояснил он. — Кончилось…
— Новое привезете когда? — поинтересовался Саша.
— Чего? — хмыкнул мороженщик. — Ты это чего, пионер? Много будешь знать…
— Того! — оборвал его Белов, задействовав свою «старшую» половину. — Когда следующую порцию вывезете в зал? Через пять минут, десять? Когда? Или мне у вашего начальства поинтересоваться?
Продавец поймал холодный «взрослый» взгляд мальчишки, и ехидный ответ застрял у него в горле. Глаза у мальчишки были такими… такими… Вот веяло от них прямо-таки арктическим холодом. И читалось в этих глазах что-то страшное, жуткое, ужасное. Куда страшнее обычного приговора вороватому продавцу. Мороженщик вдруг понял, что этот малец — да какой, к черту, малец?! — этот покупатель действительно пойдет жаловаться директору универмага, напишет заявление в профком и не успокоится, пока не добьется своего. И это — в лучшем случае. Про то, что будет в худшем, думать не хотелось. Совсем…
— Не раньше, чем после обеда, — выдавил он из себя. — С третьего «холода» привезут…
Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла какой-то жалкой и неубедительной. Впрочем, страшный мальчик не обратил на это никакого внимания. Он задумался на секунду, а потом спросил:
— Где здесь еще мороженое купить можно? Быстро, пару мест.
Мороженщик сглотнул:
— А-а-а-а… Вот, в «Метрополе» может быть… В «Национале» — тоже…
Он собирался продолжить список всех известных ему московских ресторанов, но мальчик с удивительными глазами коротко бросил «Спасибо» и, круто развернувшись, отправился к выходу. Продавец холодного лакомства проводил его взглядом, убедился, что тот ушел, и вытер внезапно вспотевший лоб. «Эка… — подумал он. — Эка… Вот же ведь…»

Стоя в десятке шагов в стороне, Паукер следил за ребятами. «Пошли куда-то… И уверенно так пошли, хотя… Нет, вон Васька что-то доказывает новому. Жарко так объясняет: руками размахивает, покраснел весь… Ах, тохас! Народу много — не слышно, что говорит…»
Карл Викторович начал проталкиваться ближе, но когда ему удалось растолкать людей, Сталин-младший уже кончил кричать и теперь отвечал новенький. Белов. Он говорил негромко, но как-то очень уверенно…
— И я папе скажу-у-у! — донесся до него уверенный и бодрый возглас Светланы. — Пойдем, Саша!
Компания сталинских детей и воспитанников двинулась в сторону выхода, а на улице уверенно и целенаправленно зашагала в сторону «Метрополя». Правда, то, что они движутся в сторону ресторана, Паукер понял не сразу. Он хорошо знал и помнил отношение Хозяина к ресторанам, кафе, барам и всему тому, что товарищ Сталин именовал пренебрежительно «шалманы, малины и прочие бордели». Детей воспитывали в строгости, и они даже помыслить не могли о том, чтобы пойти в ресторан, да еще и одни, без взрослых…
Однако новенький, Белов, уверенно подвел всю компанию к дверям «Метрополя». Швейцар было преградил им дорогу и даже попытался взять новичка за плечо, но тот каким-то текучим, плавным движением вывернулся и холодно поинтересовался:
— Мороженое есть?
Швейцар, все еще не понимая, прикрикнул на «сопляка»:
— Какое тебе еще мороженое! Вот я тебе сейчас ухи-то оборову! Ищь…
И вот тут мальчик повел себя совершенно не по-детски. Он сделал какое-то резкое, почти незаметное движение, и швейцар вдруг побледнел, вжался в стену и замер, разинув рот и бессмысленно хлопая глазами. А Белов так же холодно продолжил:
— Если ты сейчас же не извинишься и не откроешь нам двери, я скажу вон тому милому дядечке, — короткий жест в сторону Паукера, — и дальше ты будешь на Лубянке объяснять: кто тебя подучил презирать честных советских посетителей, и откуда у тебя замашки фельдфебеля лейб-гвардии Трахтибидохского полка? И кто тебе, контре недобитой, помог на это место устроиться? И еще про товарища Кирова спросят: не был ли ты знаком с теми подлецами, которые помогли покушение организовать?
Он говорил это спокойно, но так, будто вколачивал каждое слово, как гвоздь в гробовую доску. Белов не на столько хорошо знал историю, чтобы помнить, когда именно было в 1934-м покушение на Кирова и, соответственно, понятия не имел о том, что Сергей Миронович Киров еще жив. От чего швейцару, наверное, стало еще страшнее. С каждым словом страж дверей «Метрополя» бледнел все больше и больше и все сильнее и сильнее вжимался в стену, словно бы стремился стать барельефом…
— Ну?! — поинтересовался Белов.
Швейцар наконец отмер, склонился в подобострастном поклоне, пролепетал: «Извиняюсь, граждане», и широко распахнул перед ребятами двери.
Новенький задержался в дверях, спросил что-то шепотом у Светланы, а потом повернулся к Паукеру и спросил доброжелательно:
— Товарищ Паукер, вы пойдете с нами мороженое есть? Или, если хотите, можем вас чем-нибудь другим угостить.
При этих словах мальчик опять улыбнулся, но и от этой улыбки Карл Викторович почувствовал себя как-то неуютно. Поэтому он только кивнул и прошел в ресторан вслед за ребятами.
В зале ресторана новенький вел себя как-то совсем по-взрослому. Легко подозвал официанта, сам выбрал столик, за который они сядут, уверенно сделал заказ. Для Паукера Белов заказал к мороженому десертного вина, для своих сотрапезников — две бутылки ситро, а себе — кофе. Правда, узнав, что есть возможность получить гляссе, Саша изменил свой заказ и предложил ребятам попробовать кофе с мороженым.
Официант умчался, даже не попытавшись выяснить, есть ли у мальчишки деньги на такой заказ, но Паукер успокоил себя тем, что сотрудник советского общепита видел вместе с детьми его, взрослого, который может заплатить. «А вот кстати: у мальчишки есть деньги на такое пиршество или нет? — размышлял Паукер. — Наверное, есть: больно уж он уверенно себя держит. Хотя от этих сопляков всего можно ожидать…»
Долго ждать не пришлось: не прошло и трех минут, как тот же официант расставил перед детьми стеклянные вазочки с мороженым, принес стаканы с кофе-гляссе и открыл ситро. Паукеру, сидевшему за соседним столом, он же подал графин с дорогим десертным мускатом, поставил мадерную рюмку и такую же вазочку с мороженым. Карл Викторович отведал, сделал глоток вина. Хорошо! Молодец, щенок! Знает, что да как. Впрочем, чему удивляться? Говорят, он — из Германии, и родители — из аристократов, которые примкнули к коммунистам. Наверное, научили, как есть и как пить… Интересно, а как он станет оправдываться перед Хозяином за свои кабацкие приключения? Надо бы предупредить мальца, чтобы не говорил Хозяину о посещении «Метрополя». Вот, заодно и дружбу завязать попробуем…
Чем дальше, тем больше он убеждался: этот мальчик должен быть на его стороне. Обязательно. Потому что характер у него точно такой же, как у Хозяина. Один в один. Такой человека стопчет, как кабан — травку. Когда вырастет, разумеется. Вот за что Хозяин его к себе приблизил, вот за что он его взял… Да неужели?!! Не может такого быть: он же — блондин! А, с другой стороны, почему «не может»? Мало ли что там у Хозяина под Царицыном было. Мог и с немкой… того. Вот и получился такой вот Сашенька Белов. А на самом деле — Сталин… Хотя — нет. Этому — всего четырнадцать, значит, должно было это случиться не раньше двадцатого — двадцать первого… И что? Кто-нибудь может точно сказать, что Хозяин в двадцать первом с какой-нибудь интернационалисткой-коммунисткой ни-ни-ни?! Ась?! То-то… Так что будем с Сашенькой дружить, будем ему помогать, подсказывать, угождать… И все у нас получится!..

— Ой, Саша, спасибо! Я так наелась! — Светлана ухватила Белова липкой ладошкой за пальцы и потянула к себе. — Вот ты — настоящий брат, не то что некоторые!
И она показала Василию язык.
Светлана слопала аж три порции мороженого, Василий и Артем ограничились двумя, а Саша и вовсе съел только одну, да и ту толком не доел. Нет, нельзя сказать, что мороженое в «Метрополе» ему не понравилось, но оно было уж очень не таким, к какому он привык в детстве. Хотя то и было советское — вкусное и натуральное. Это же мороженое было приторно-сладким и очень жирным. Кофе тоже оказался непривычным: сильный аромат странно сочетался с какой-то непонятной кислинкой и странным, неприятным привкусом…
— Скажите, пожалуйста, — Саша тронул за руку официанта, который убирал вазочки со стола. — А какой это сорт кофе?
— «Наша марка», первый сорт, — ответил официант, ничуть не удивившийся вопросом. Посетители иной раз и не такое спрашивали.
— Вы не поняли, — снова спросил Белов. — Я имел в виду сорт кофе. Арабика, робуста, либерика?
— Ну, я же сказал — «Наша марка», — терпеливо пояснил официант. — Хороший кофе, и цикория всего четверть.
На такое объяснение Сашка только хмыкнул. В голове его вдруг всплыло: «Свежесть бывает первая, она же — последняя…» М-да, в СССР кофейное дерево не растет, вот и получайте, товарищи, что есть. Еще спасибо скажите, что это цикория — двадцать пять процентов, а не кофе…
Он положил на стол две бумажки по три рубля, предварительно незаметно извлеченные из чемодана. Официант смахнул деньги и умчался за сдачей. «А вот интересно, — задумался Белов. — Тут „на чай“ принято оставлять, или как?» Но его размышления были прерваны возвращением официанта, который принес сдачу до копеечки, высыпал ее на стол и удалился, явно не ожидая продолжения. «Нет — так нет!» — решил Саша и встал из-за стола:
— Ну, что — в ЦУМ? За обмундированием?
Возражений не последовало, и вся компания бодро потопала на выход.
Сашу Паукер догнал у самых дверей и доверительно шепнул ему в самое ухо:
— Не надо рассказывать товарищу Сталину, что вы были в ресторане. Он этого не любит…
Белов мгновенно остановился, обернулся и некоторое время изучал Паукера внимательным, чуть насмешливым взглядом. Затем произнес:
— Благодарю вас, товарищ Паукер, но я не думаю, что соврать моему приемному отцу — хорошая идея.
И с этими словами он отправился догонять ушедших вперед ребят, оставив Карла Викторовича размышлять над тем, какие же отношения действительно связывают этих двоих людей — Хозяина и «удивительного мальчика»?..

К главному входу в ЦУМ они подошли почти одновременно с тем, как Вера Степановна вышла им навстречу. Она снова кинулась обнимать Сашу, потом потащила ребят за собой в магазин, воркуя, что вот сейчас она их покормит, а потом уж они ей расскажут, где это ее Саша два дня пропадал? Паукер пошел было за ними, но его внутрь магазина не пустили, а на его стук и требование открыть, невнятный голос буркнул из-за двери, что магазин закрыт на обед и что приходить надо «опосля». И лишь после того, как Карл Викторович добрых пять минут колотил сапогом в закрытую дверь, к нему вышел милиционер. Увидев сунутое в нос удостоверение, он тут же пропустил Паукера внутрь и выслушал его сбивчивые объяснения, но помочь ничем не смог. Он не имел ни малейшего понятия о том, куда прошли дети и что это были вообще за дети. Его просто в тот момент не было у дверей.
Карл Викторович был готов схватиться за голову: мало того что этот безобразный Власик оттеснил его от Хозяина, так еще и он сам, вместо того чтобы доказать свою полезность и незаменимость, умудрился потерять сталинских отпрысков! От бессилия он наорал на ни в чем не повинного дежурного милиционера, пообещал ему все кары небесные и уже собирался звонить на Лубянку, просить помощи, когда вдруг откуда-то сбоку раздался голос:
— Дядя Карл! Дядя Карл! — Паукер завертел головой, но откуда его зовут, понять не мог. А голос раздавался где-то поблизости. — Дядя Карл! Ну голову же поверни!
Наконец, Карл Викторович сообразил. Внизу, куда вела маленькая, узкая лесенка, открылась дверь, и оттуда его звал Василий:
— Дядя Карл! Ступай скорее сюда!
Паукер быстро спустился, мельком отметив, что Василий переоделся в какой-то новый, военизированный костюм из отменной диагонали. Он незамедлительно отвесил комплимент сыну Хозяина:
— Ну, ты, Васенька, прямо — командарм! Семен Михайлович, Климент Ефремович и ты! — и с этими словами он, согнувшись, нырнул в складское помещение ЦУМа.
Тут было царство вещей. Стеллажи с отрезами, стеллажи с костюмами, стеллажи с обувью, какие-то тюки, мешки, громоздящиеся под потолок коробки, короба, ящики… Паукер покачал головой и в восхищении цокнул языком. Вот это — да! А он-то, он… вымаливал, выклянчивал, угрожал, требовал, чтобы привезли из-за границы французское, немецкое, английское… Дурак! Вот с кем надо было дружбу заводить: с работниками Мосторга! Впрочем, еще не все потеряно… И он поспешил вперед, туда, где раздавались возмущенные взвизгивания Светланы.
Ему открылась удивительная картина: посредине узенького закутка стояла крупная женщина, что называется — «в теле». В руках она без малейшего усилия держала штуку темно-зеленого шевиота. От штуки материи тянулся хвост, которым была по талии обмотана Светлана, а рядом суетился маленький сухонький старенький еврейчик, присюсюкивавший набитым булавками ртом: «Вот, а теперь, барышня, сейчас повернемся… от именно… Здесь барышне удобно? А здесь?» При этом он закалывал ткань булавками, то тут, то там подхватывая складки.
— Это что же тут такое? — начал было Паукер, но осекся, сообразив: здесь творится таинство одевания.
Еврейчик тем временем закончил суетиться и, полоснув ножницами, куда-то исчез, чирикнув напоследок: «Таки пять минут — и барышня будет довольна». Где-то застрекотала швейная машинка, а крупная женщина подошла к Светлане и пригладила ладонью ее растрепанные волосы:
— Вот, Светочка, а ты огорчалась: «Юбочки нет!» Сейчас Израиль Моисеевич тебе такую юбочку сделает — все артистки от зависти поумирают.
Паукер с удивлением смотрел на Светлану, прямо-таки светившуюся от этих слов, а тетка все продолжала гладить ее по голове, приговаривая: «Сиротинушка ты моя». От этих слов Карл Викторович слегка обалдел, а потом рванулся к женщине, и на губах его уже горел серной кислотой вопрос: «Ты как это, тварь, смеешь товарища Сталина в покойники записывать?! А, может, знаешь что?!» Но не добежал — он налетел словно на стену на этого странного новенького. Тот стоял спокойно и, кажется, даже расслабленно, но было совершенно ясно: мимо этого мальчика пройти нельзя. Разве что на танке прорваться. Да и то — не факт, что получится…
— Товарищ Паукер, вы что-то решили сказать Вере Степановне? — спросил Белов негромко. — Так вы учтите: если у ребенка нет матери, то его уже все сиротой назовут. Успокойтесь и без лишних эмоций объясните тете Вере, кто такие Вася, Тема и Света. И в какой семье я теперь живу. Без лишних подробностей, идет?
Паукер ошалело кивнул. От таких речей мальчишки у него даже дыхание перехватило. А Саша между тем продолжал:
— Можете свое удостоверение показать, только не сразу. Ну, — он ободряюще улыбнулся, и Карл Викторович готов был поклясться: мальчишка сдерживается, чтобы покровительственно не похлопать его по плечу, — вы же — умница: сами сообразите, как это подать максимально аккуратно. Я на вас надеюсь.
С этими словами он снова улыбнулся улыбкой взрослого человека, после чего звонко выкрикнув: «Красный, я сейчас!», устремился куда-то за стеллажи. Вприпрыжку… Паукер проводил его глазами, потом перевел дух, вытер внезапно вспотевший лоб и отправился объясняться с «тетей Верой».
Гренадерского роста толстуха сперва не понимала, о чем говорит ей Карл Викторович. Слово «Сталин» ассоциировалось у нее с чем угодно, но только не с этими симпатичными ребятишками, которых привел собой ее Сашенька. А название «НКВД» хотя и не вгоняло ее в ступор, все же заставляло нервно поеживаться. Но постепенно, с большим трудом Паукеру все же удалось объяснить Вере Степановне, ГДЕ теперь живет ее «племянник» и КТО стал его приемным отцом.
Женщина испуганно махнула рукой, потом прикрыла ею рот.
— Ой! Это что же?.. Это сам Иосиф Виссарионович — другом Сашенькиного отца был?..
Паукер кивнул с видом все знающего человека. Но тут же был погребен под лавиной вопросов, который обрушила на него Вера Степановна. Где товарищ Стали познакомился с родителями Сашеньки? А кто были его родители? А что с ними случилось? А как Сашенька попал к товарищу Сталину? А почему товарищ Сталин не вспоминал о мальчике раньше? А откуда деточки товарища Сталина знают Сашеньку?.. Ой! Это я глупость спрашиваю…
С последним утверждением Паукер был согласен на все сто процентов, правда, он считал, что это относится ко всем заданным вопросам. Но Вера Степановна совершенно не обращала внимания на отсутствие ответов и все продолжала и продолжала сыпать вопросами. Потом вдруг запнулась на полуслове, совершенно по-деревенски взвыла: «О-ой, кровиночка ты моя-а-а-а!», и бросилась за стеллажи. Оттуда немедленно раздались громогласные всхлипывания и причитания. Белов отвечал что-то неразборчивое, но явно успокаивающее, а потом вдруг раздался громкий голосок Светланы:
— Тетя Вера, да что вы такое говорите? Да мы папу попросим — и вы с нами жить будете! Правда, Красный?!
Паукер хмыкнул: да, вполне возможно, что эта дамочка окажется в штате обслуги. Ну, так и еще лучше: уж с ней-то он дружеские отношения легко наладит, а через нее — с этим странным, удивительным, непонятным Беловым, который зачем-то понадобился Хозяину…

8

Вечером того же дня по улицам Москвы весело шагала разношерстная компания. Впереди шествовал Карл Викторович Паукер с видом человека, только что совершившего важное научное открытие или одержавшего блистательную победу. Следом за ним шла Вера Степановна, держа за руку Светлану. Обе они горячо обсуждали перспективы летнего отдыха и полагающиеся к нему наряды: пляжные платья, широкополые шляпы, босоножки, сумочки и тому подобное. Замыкала процессию троица мальчишек, одетых в одинаковые костюмчики защитного цвета, с пилотками на головах и красными галстуками на груди. Василий и Артем старались идти с достоинством, «по-взрослому», хотя им жутко хотелось пробежать по улице бегом, а может даже — и пройтись колесом. Но они равнялись на Сашу, который шагал между ними, думая о чем-то своем. Правда, при этом он не переставал внимательно отслеживать все происходящее вокруг — привычка, выработанная долгими годами службы.
— Немец, а Немец?! — наконец не выдержал Василий. — А кто она тебе по правде?
— Никто, — улыбнулся Саша. — Ну, вот честное слово — никто.
— Честное пионерское? Под салютом?
— Честное пионерское, под салю…
Тут внимание Белова привлек автомобиль, остановившийся метрах в пятнадцати впереди от них. Из него вышли трое в военной форме и пошли к ним навстречу. Синхронно дернулись руки к кобурам на поясах…
— Красный, Свету прикрой, — негромко приказал Саша и метнулся вперед.
Паукер так и не понял, что ударило его под колено, от чего он оказался на асфальте, стоя на карачках. Он еще падал, когда Саша, сбивший его с ног, большим пальцем сдёрнул застёжку на кобуре, подхватив указательным за скобу, мгновенно вырвал наган и, прикрывшись мужчиной, открыл огонь на поражение.
Спуск у нагана был тугим — Сашка выяснил это еще в Калинине, поэтому он целил выше. Первый из нападавших — а в том, что это были нападавшие, не осталось никаких сомнений! — успел только расстегнуть кобуру. Пуля вошла ему под левый сосок, и человек свалился лицом в асфальт. Второй еще только начинал поднимать свой наган, когда пуля ударила его в правое плечо. Белов прошипел ругательство: он-то целил в солнечное сплетение! Перехватив наган двумя руками, он быстро выстрелил два раза подряд. Первый выстрел ушел в молоко: нападавший резко припал на колено, зато вторая пуля влепилась ему точно в переносицу.
В этот момент прозвучал выстрел со стороны противника. Третий противник извлек из кобуры ТТ и дважды выстрелил в Сашу. Паукер заверещал, точно подстреленный заяц, и ткнулся лицом в асфальт, а Белов качнулся в сторону и выстрелил в нападавшего. Пули попали тому в левое плечо, но то ли не задели жизненно важных органов, то ли в горячке боя он просто их не заметил. Не обращая никакого внимания на ранения, нападавший сделал еще три выстрела подряд. От третьего выстрела Сашка ушел перекатом и в падении успел еще раз нажать на курок. Откровенно говоря, это была чистая случайность: Белов понимал, что в таком положении попасть в цель из оружия с длинным ходом спуска и усилием на нем больше двух килограммов — почти нереально. Даже для взрослого, физически подготовленного человека, не то что для мальчишки. Но иногда капризная девушка Удача поворачивается к нам лицом и одаряет нас своей прекрасной улыбкой. Пуля вошла нападавшему точно в горло, на сантиметр выше кадыка, и тот завалился набок, хрипя, царапая асфальт…
Паукер все еще лежал на асфальте, когда нога, обутая в кожаный сандалет фабрики «Скороход» имени Калинина, не сильно, но чувствительно ткнула его под ребра:
— Товарищ Паукер, патроны давай.
Карл Викторович, плохо соображая, что делает, сунул руку в карман галифе и протянул Белову горсть облепленных нитками и табачными крошками патронов, завернутых в не первой свежести носовой платок. Раздался короткий смешок, и Паукер почувствовал, как удивительный мальчик выбирает с его ладони самые чистые патроны, старательно избегая прикосновений к предмету личной гигиены. И в этот самый момент…

…Дворник Надмит Банзараев — на самом деле его фамилия была Банзарагша, но товарищ Чудов — замзавупрайочистки по кадрам не пожелал ломать язык на сложной фамилии и переделал ее на русский манер, из своей подворотни следил за развернувшейся прямо перед ним схваткой. Он хорошо разглядел, как мальчишка, которого, наверное, никто, кроме ученика Великих лам, не принял бы всерьез, заметив опасность для своих друзей и сопровождающих, ускорил себя, вбирая Ци. Молодой Ян попал под управление Старого Ян, а Инь полностью устранился. Юный воин соединил свои пять первоэлементов воедино, возвел могучую Башню и, естественно, победил своих противников. Надмит прекрасно видел, как пули врагов юного защитника летели куда угодно, только не в цель, а сам молодой воин поражал врагов из самых неудобных стоек и кат. Правда, это был не даос — в этом Надмит Банзарагша был уверен так же, как в святости «Сутры Лотоса». Однако пусть слабый, но уже ясно различимый стержень Даоса пульсировал в ритме боя.
Последний противник юного воина упал, пораженный в горло и, хрипя, умирал на земле, когда мальчик с аурой старца подошел к лежавшему перед ним человеку и приказал дать ему патроны. Мужчина подчинился, а как бы он мог отказать Блистательному Воину, овладевшему своими у-син? Но стоило только воину расслабиться и начать перезаряжать оружие, как все сразу переменилось: из длинной черной машины, которая и привезла нападавших, вышел еще один человек. Он тоже был вооружен, но не пистолетом: в его руках был какой-то короткий карабин непривычной формы. Надмит воевал — довелось в Китае посражаться. Северный поход прошел от начала до конца. Но такого оружия ему видеть не доводилось… Вот правда, легкий японский пулемет был чем-то похож, хотя и был изрядно покрупнее…
А у мальчика — теперь, когда он отпустил Ци и Молодого Ян, это был действительно мальчик, остался всего один патрон в нагане, Надмит считал выстрелы…
Такого человека, как этот юный воин, надо было спасть. И Надмит Банзарагша выскочил из подворотни, распевая боевую песнь маг-цзал:

Благородный Учитель дал нам наказ:
Обучайтесь стрельбе из лука,
упражняйтесь в метании копья!
Таков один наказ, таков другой наказ.
Отец наш и мать наша дали нам свой наказ:
Не обучайтесь стрельбе из лука,
не обучайтесь в метании копья!
Наказу отчему не повинуясь,
мы выполним Учителя наказ:
Я стану обучаться стрельбе из лука,
я буду упражняться в метании копья!
А вы, деревенский люд,
повторяйте шестислоговую мантру
«Ом ма ни пад мэ хум»!

В руках воин Тибета сжимал метлу — свое единственное оружие. Метла была новой: только сегодня утром Надмит привязал к собственноручно и любовно выструганному дубовому древку изрядный пучок березовых прутьев. Древко было ровным и прочным, и хотя, конечно, оно не могло соревноваться с карабином-пулеметом, в руках адепта маг-цзал это было грозное оружие…
— Хэй-и-сэра!
Враг с карабином повернулся к Надмиту, и это было последним, что он сделал в этом перерождении…

…Белов вздрогнул: дворник с внешностью тибетского монаха прокричал какую-то мантру, а потом метнул в четвертого противника свою метлу. Бросок был хорош: прутья метлы, сдёрнутые с древка, точно зависли в воздухе, а мелькнувшее размытой струей метловище насквозь пробило одежду и грудь бедолаги так, что теперь у него из спины торчал окровавленный тупой конец шеста.
Дворник был, ясное дело, молодец, но если рядом кроме атакующей группы есть еще и страхующая — расслабляться рано. Да и небезопасно. А потому Саша тут же быстро дозарядил наган и бросил его Василию:
— Держи! Но если что — стреляй только в воздух!
Красный несколько обалдел от такого приказа и попробовал было заупрямиться:
— А чего это «в воздух», Немец? Я, между прочим, хорошо стре…
— Я СКАЗАЛ!!!
Белов не кричал, даже не слишком повышал голос, но произнес это таким тоном, что Василий запнулся на полуслове и только кивнул — понял, мол. Саша повернулся к дворнику, сложил особым образом руки — как на тренировке по тантра-йоге, поклонился:
— Досточтимый, у нас мало времени. Вы умеете пользоваться вот этим? — он поднял наган одного из нападавших.
Дворник коротко кивнул и протянул руку. Александр кинул в его сторону револьвер и, ни капли не сомневаясь, что тот поймает оружие, повернулся к следующему покойнику. У него был пистолет, причем не ТТ, как показалось вначале, а очень похожий на него внешне «Браунинг» 1903 года. На кожухе ствола явственно читались буквы «ОКЖ». Мальчик поднял оружие, выщелкнул обойму, посмотрел на два оставшихся патрона, вздохнул:
— Маловато…
Но тут же наткнулся взглядом на боковые карманчики на кобуре. В них оказались еще две снаряженные обоймы. Белов быстро перезарядил пистолет, затем подошел к тому, который был вооружен странным карабином. Поднял оружие с земли и аж присвистнул от удивления. Это был неизвестный ему пистолет-пулемет, с коротким магазином примерно на двадцать патронов. Изящный, сделанный как карабин, он явно был серьезным оружием, и если бы не вмешательство непонятного пока товарища из Тибета — татуировка на груди, краешек которой застенчиво выглянул из-под расстегнутой рубашки, была явно тибетской, все могло бы кончиться невесело…
В этот самый момент его внимание привлек какой-то неправильный диалог. Саша резко обернулся… Ах, это вот в чем дело! Паукер окончательно пришел в себя и теперь уговаривал Василия отдать ему его оружие.
— Товарищ Паукер!
От звука его голоса Карл Викторович крупно вздрогнул и мгновенно повернулся:
— Т-товарищ Б-белов… Я вас очень прошу: пусть Василий вернет мне мой наган. Я же… — Тут он сглотнул, нервно облизал губы. — Я же — сотрудник НКВД, мне оно положено…
— Вот эти, — Саша указал стволом на лежавшего лицом в асфальт покойника, — тоже были «сотрудники». Кстати, Товарищ Паукер, передайте мне их документы…
Карл Викторович не заставил его повторять дважды и уже через несколько секунд держал в руках тоненькую стопку книжечек.
Бичом хлестнула команда:
— Откройте любое, на выбор!
Хрустит коленкор переплета, быстро шелестят страницы…
— Что там написано? Ну?!
— Уполномоченный отдела…
— Достаточно. Теперь ответьте мне, Паукер: сколько врагов вы лично ликвидировали во время этого контакта?
— Но вы же… Товарищ Белов, вы же сами забрали у меня…
— Это не довод! Вон у него, — жест в сторону Надмита, стоявшего в обманчиво расслабленной позе с револьвером в одной руке и окровавленным дубовым шестом — в другой, — оружия вовсе не было, однако если бы не он… Если у тебя нет оружия — добываешь его в бою!
— Слушаюсь, товарищ Белов! — Паукер вытянулся во фрунт и щелкнул каблуками. — Больше не повторится!
Саша усмехнулся и подавил в себе хулиганское желание потрепать Паукера по щеке:
— Вот и замечательно. Артем, — позвал он.
— Я здесь, Немец!
— Возьми у вот этого наган, разряди и отдай ему, — ствол пистолета-пулемета качнулся в сторону Паукера. — Я вам пока не доверяю. Дома получите свой, а пока, чтобы в кобуре пусто не было… Артем, тебе вот, — жест в сторону кобуры четвертого покойника. — Если что — как и Василий, палишь в воздух.
— Понял, Немец.
— Уважаемый даос… — Саша на мгновение запнулся, подбирая слова. — Тапахайм джё’маро…
— Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой, трижды рожденный? — поклонился Надмит. — Я готов сопровождать тебя на великом пути Алмазной Колесницы, но помни: тебе для Истинного Пути нужны настоящие учителя, а не я — недостойный беглый монах…
Василий и Артем раскрыли от изумления рты, слушая эту, с их точки зрения, бредятину. Они уже были готовы накинуться на Сашу с вопросами, но тут на него, отойдя от первого ужаса, налетели Вера Степановна и Светлана.
— Сашенька, мальчик мой! Что это?! А ну положи немедленно! Это не игрушка!..
— Саша! Ты… Ты такой! Ты — как Спартак! Или как Камо! Ты их… Как они от тебя!..
Тут обе дамы — совсем юная и уже пожившая попытались заключить своего «Сашеньку» в объятия, но Белов каким-то неуловимым, текучим движением увернулся от них и коротко взмахнул рукой:
— В машину все! Бегом! Женщины — первыми!.. Отставить!
К ним приближались два милиционера. Оба — с оружием в руках.
— Стоять! Бросай оружие! — закричали они наперебой.
Саша дернул уголком рта:
— Товарищ Паукер, разберитесь. И сообщите этим товарищам, что только что было совершено нападение на семью товарища Сталина… — С этими словами он повернулся к остальным: — Выполнять! Света, тетя Вера — ВПЕРЕД! Остальные прикрывают!..
…Длинный черный «паккард» мчался по Москве, распугивая прохожих ревом двигателя, визгом тормозов и трубным клаксоном. За рулем, положив на сиденье чемодан, полусидел-полустоял Саша. Просто сидя, Белов плохо видел дорогу впереди и совсем не видел сзади. В салоне были задернуты занавески: в первую очередь Александр позаботился о безопасности женщин, сидевших сзади. Ведь ни Светлана, ни Вера Степановна совершенно не в состоянии спокойно свернуться калачиками в захваченной машине, а стекла у «паккарда» хоть и толстые, а пуля все-таки пробьет.
— А-а!.. М-мать!.. — прошипел Белов, выкручивая тугой руль и вгоняя длинный автомобиль в крутой поворот.
Он помянул тихим незлым словом создателей этого «чуда американского автопрома», у которого при переключении скоростей без перегазовки глох двигатель — синхронизаторы оказались отвратительнейшего качества. А перегазовывать, едва дотягиваясь до педалей, было не самым простым занятием…
— Да душу твою пнём об колоду! — снова злой шепот.
Саша всем телом навалился на рычаг переключения скоростей, который упорно не желал вставать в положение «прямая передача». Рычаг дернулся, выскочил и чувствительно двинул Белова под ребра. Саша с силой рванул рычаг и обстоятельно описал все, что он думает об американских авто, их конструкторах, рабочих на конвейере, матерях этих людей и их сексуальных предпочтениях.
Василий от этих словарных изысков тихо заржал, Светлана густо покраснела, а Паукер, услышав такое из уст четырнадцатилетнего паренька, со свистом втянул в себя воздух: откуда малец может знать такое?! Не матерные слова, а такие сочетания и сравнения?..
Белов гнал машину в единственное известное ему в этом мире безопасное место: на Ближнюю дачу. Там есть охрана — пусть и не слишком профессиональная, зато — многочисленная. Наверное, есть еще где-то городская квартира Сталина, но вот где она находится, он не знал, а кроме того, эта квартира была им не проверена. А в создавшихся условиях полковник Ладыгин не доверял никому, кроме самого себя…
Москва тридцатых разительно отличалась от известной ему Москвы. Не было ни Кольцевой автодороги, ни Кутузовского проспекта, но инстинкт москвича не подвел Александра. «Паккард» проскочил Смоленскую площадь, вылетел на Бородинский мост и запетлял узкими проулками к Дорогомиловской заставе.
Семь раз Саша еле-еле избежал наезда на каких-то особенно безалаберных пешеходов, два — с трудом увернулся от не менее бестолковых водителей кобыл, и один раз едва не врезался в трамвай. Но вот, наконец, он вырвался из города на шоссе и теперь, вдавив акселератор в пол, рванулся к Кунцево так, что казалось, будто низкий черный «паккард» уже не быстро едет, а низко летит над дорогой. Скорость была такой, что он едва не прозевал съезд на Ближнюю дачу. Автомобиль немилосердно занесло, и он заскрипел всеми узлами подвески, когда Александр резко крутанул руль и буквально вогнал «паккард» в поворот. Женщины на заднем сиденье взвизгнули, только Вера Степановна испуганно, а Светлана — восторженно. Паукера и Василия с Артемом швырнуло в боковые двери, только Надмит усидел спокойно. Он вообще не обращал внимания на все происходящее: сидел изваянием, прикрыв глаза, тихонечко шептал мантры да перебирал костяные четки.
Черный автомобиль чуть только не снес напрочь шлагбаум, к которому тут же толпой метнулись охранники. От этого зрелища Белов снова густо выматерился, затем вышел из машины и…
— Николай Сидорович обо мне говорил?
Не сразу сообразив, о чем спрашивает странный пионер, охранники, наконец, вразнобой кивнули.
— Значит, так… Вы видели: кто, сколько и с чем в автомобиле? Нет? Тогда что ж вы толпой к нему кинулись? А если бы там пулемет был? Или гранату кинули?
— Да ты, пионер, чего несешь?.. Какой пулемет?!
— Не знаю. Льюис, например. Или Браунинг. А что, есть разница?
Только тут до сотрудников НКВД стало доходить, что странный пионер не шутит. Да и Власик действительно распорядился, чтобы этого нового приемного сына Сталина слушали со всем вниманием и запоминали сказанное со всем прилежанием…
— Значит, так, — повторил Белов. — Сейчас вызовите кого-нибудь из водителей, а то задолбался я этот рыдван позорный пилотировать. Ко всем подъезжающим машинам — повышенное внимание. На проверку документов подходит один, остальные — в засаде, с оружием на взводе. В готовности ноль. И в случае любых — подчеркиваю, любых отклонений от норматива поведения желающих проникнуть на объект — огонь на поражение, без команды. Вопросы?
Он не ожидал вопросов и уже было повернулся назад к «паккарду», как раздалось неуверенное:
— Товарищ… э-э-э… Товарищ. А пулемет устанавливать?
Саша ошалело посмотрел на спрашивавшего, затем тихо и очень спокойно спросил:
— А у вас есть пулемет? А какого… — тут он запнулся, стараясь подобрать нормальные слова, но не сумел и просто закончил: — Он еще не на позиции? Немедленно установить и быть готовыми открыть огонь. Исполняйте…
…Сразу по прибытии на дачу Саша кинулся на розыски Власика. Но тот уехал вместе со Сталиным в Кремль. Собственно говоря, никого из начальников охраны рядом не оказалось, не считая Паукера, который все еще оставался одним из заместителей начальника отделения Первого отдела ГУГБ. Однако этому венгру-еврею Белов не доверял. Ну не мог заставить себя доверять этому непонятному человеку, который, кстати, явно не пережил конца тридцатых. А почему? Во что-то был замешан? А во что? Так вот: раз нет понимания, нет и доверия!
Неожиданно на глаза Александру попался незнакомый энкавэдэшник, ни разу не виденный им среди охраны. Все в этом человеке было каким-то неправильным. И очень хорошее обмундирование, и абсолютное спокойствие, и какие-то непонятно знакомые глаза. Что-то его взгляд напоминал Белову, но он не сумел сразу сообразить, что именно.
— Извините, товарищ, — Саша все еще держал в руках пистолет-пулемет неизвестной ему конструкции, и ствол недвусмысленно был направлен на незнакомца. — Что вы тут делаете и кто вы такой?
Сзади Белова немедленно нарисовался Василий, державший в руках наган. Незнакомец усмехнулся:
— Можно попросить вас, товарищ пионер, чуть отвести ствол в сторону? Я достану удостоверение из нагрудного кармана. Медленно.
Саша жестко, одними губами усмехнулся в ответ:
— Эти фокусы я знаю. Не волнуйтесь: у меня нервы крепкие, а спуск у этой штуковины имеет длинный ход. Удостоверение бросите Василию. Левой рукой. Правую будете держать на виду.
Энкавэдэшник снова хмыкнул, но на этот раз в усмешке послышались уважительные нотки. Он медленно достал удостоверение из кармана гимнастерки, переложил его в левую руку и легким движением отправил по назначению. Василий подхватил книжечку, чуть не уронив при этом наган, открыл и прочел:
— Галет Вениамин Андреевич, Первый отдел ГУГБ, заместитель начальника отделения. Саш, а начальник отделения Первого отдела — Николай Сидорович…
Белов чуть расслабился.
— Вы — зам Власика?
Галет кивнул, а затем вдруг спросил:
— Кто на вас напал?
Саша, ничуть не удивившись, вкратце пересказал ему события последних трех часов. Галет нахмурился, помолчал, затем попросил:
— Можно ваш ствол посмотреть?
— Зачем? — спросил в свою очередь Белов.
— Хочу одну штуку проверить… Впрочем, отщелкни магазин, товарищ Саша. Там на защелке выбоинка есть?
— Да.
— Справа?
— Да.
— Совсем интересно… — Галет чуть заметно качнул головой. — А пойдем-ка в Кремль позвоним.
И с этими словами он двинулся по коридору с грацией хорошего танцора или… отменного бойца. Александр, наконец, сообразил, что и кого напомнил ему взгляд Галета. Его самого и его подчиненных из той, другой жизни полковника Ладыгина.

…Сталин узнал о случившемся во время заседания партийной комиссии по тяжелой промышленности. Когда Власик подал ему записку, он ничем не выдал своих чувств. И только очень внимательный наблюдатель мог бы заметить, как заледенели его скулы и как пальцы с бешеной яростью стиснули трубку. Однако он довел заседание до конца и ограничился лишь тем, что написал две записки, велев Поскребышеву немедленно передать их адресатам.
Первое послание гласило:

Семен! Срочно, роту курсантов школы ВЦИК — в Волынское. В полном боевом. Командуй лично.
Коба.

Оно было немедленно отправлено по назначению, в Наркомат обороны, и уже через десять минут в Кремль влетел длинный «Линкольн», за рулем которого в нарушение всех инструкций и предписаний сидел сам товарищ Буденный. Он пулей выскочил из автомобиля и, прижав к боку шашку, в сопровождении двоих адъютантов-первоконников бегом вбежал в здание Цейхгауза.
Еще минут через двадцать из Кремля выехала небольшая колонна разношерстных автомобилей, битком набитых вооруженными курсантами. Покачивались примкнутые штыки, торчали стволы ручных пулеметов, увенчанные длинными конусами пламегасителей, а два грузовика в конце короткой колонны вообще везли противотанковые орудия. Кроме этого, еще в двух грузовиках торчали, задрав в небо стволы счетверенных пулеметных установок, а три легковых авто были вооружены безоткатными пушками. Замыкал это великолепие броневичок БА-27. Колонна военной школы, возглавляемая все тем же черным «Линкольном», двинулась в сторону Воздвиженки…
Вторая записка была адресована в Среднеевропейский секретариат Коминтерна.

Бриллиант!
Нужны ваши бойцы. Вооружение — на ЛЮБОЙ непредвиденный случай. Срочно! В Волынское. Руководство — лично.
И. Сталин

Получив этот приказ, Георгий Димитров немедленно вызвал к себе Васила Танева — начальника «боевой» болгарской группы. За свои неполные тридцать семь лет Васил успел принять участие в восстании на крейсере «Надежда», сентябрьском вооруженном восстании в Болгарии, с боями пробился в Югославию, лично ликвидировал четверых осведомителей, организовал покушения на нескольких членов правительства Болгарии, в том числе — на самого царя Бориса. Правда, в последнем случае он потерпел неудачу, но не по своей вине: Коминтерн отказался от методов личного террора. Во всяком случае, пока…
— Васил, нужны твои юнаки. И еще, порекомендуй лучших из немцев и чехов…
Танев назвал несколько фамилий, а потом, не удержавшись, поинтересовался:
— Что случилось, Георгий?
— Сам не знаю. Но Сталин не будет поднимать тревогу просто потому, что ему захотелось проверить нашу готовность к бою…

…Только звонок от Власика предотвратил штурм курсантами Ближней дачи. Когда Семен Михайлович привел к воротам своих юных бойцов, охрана отказалась пропускать их на территорию. Приказ Белова, подтвержденный Галетом, действовал неукоснительно, так что, подъехавшие грузовики встретили окрики «Стой! Стрелять буду!» и предупредительная очередь из «максима». Буденный мгновенно вывел своих из-под обстрела и попытался договориться с охраной, но его не слушали. Накачанные Александром и Вениамином Андреевичем энкавэдэшники были готовы стоять насмерть и не собирались пропускать никого, кроме самого товарища Сталина, лично.
Дело шло к настоящему боестолкновению, но в последний момент с дачи примчался делегат связи, велевший немедленно пропустить «буденновцев» и быть готовым к прибытию коминтерновцев…
Когда наконец разъяренный Буденный появился на даче, то больше всего это напоминало торнадо на просторах американских прерий. Семен Михайлович зыркал на всех налитыми кровью глазами, расшвыривал сапогами подворачивающуюся мебель и, словно разъярённый тигр хвостом, стегал себя нагайкой по голенищам. Впрочем, было видно, что он с огромным удовольствием шарахнет нагайкой и по кому-нибудь еще…
— И кто тут так накомандовал? Пулеметы расставлены как? Какой мерин их так расставлял?! А воздушное прикрытие?! Вот самолеты налетят, что делать будете, а?!!
— И к атаке подводных лодок мы не подготовлены, — шепнул Белов Галету. — Вот подкрадутся враги, а мы — не готовы…
Вениамин Андреевич ни на йоту не изменился в лице, но по спине у него заходили какие-то подозрительные волны.
К сожалению, Буденный, несмотря на ранения и контузии, сохранил тонкий слух. Он мгновенно повернулся к Саше и рявкнул:
— А ты что тут забыл, пионер?! А ну — марш к детям! Тебя охранять велено, а ты тут…
Галет шагнул вперед:
— Товарищ Белов — не только приемный сын товарища Сталина, а еще и отличный боец, товарищ Буденный. В свои тринадцать лет он успел повоевать не меньше, чем вы — в Японскую войну…
— А-а-а… — протянул Семен Михайлович, сразу же успокаиваясь. Ему вспомнились его малолетние разведчики, и он улыбнулся в усы. — Ладно, боец Белов. Тогда оставайся… А пулеметы все-таки надо по-другому расставить. Чтобы сектора обстрела перекрывались…
— Ну, сколько было, — столько и расставили, — рассудительно заметил Галет, а Саша добавил: — Имеющиеся пулеметы установили на наиболее опасных направлениях. И, разрешите доложить: атак авиации противника не ожидается. И даже не предполагается…
— Ага, — хмыкнул Буденный. — Не предполагается, не предполагается, а потом вдруг — от те, на те, хрен из-под кровати! Вот помню, в двадцатом был у меня случай. Стояли мы…
— Здравствуйте, товарищи! — глубокий низкий голос со странным акцентом прервал воспоминания расчувствовавшегося заместителя наркома обороны.
В комнате появился высокий брюнет лет сорока, в хорошем, сшитом на заказ костюме явно не советской выделки. Правда, этот костюм никак не гармонировал с яловыми сапогами комсостава, в которые были заправлены брюки, да и пиджак несколько несимметрично топорщился на левом боку.
Саша с трудом подавил в себе желание вытащить браунинг, но увидев, что Галет и Буденный спокойны, решил раньше времени не дергаться. Тем более что в рукаве курточки у него аккуратно прятался стилет…
— Здоров будь, товарищ Димитров! — Буденный протянул вошедшему руку. — Тебя сюда каким ветром?
— А таким же, каким и тебя, товарищ Буденный. Товарищ Сталин приказал… — Димитров почесал нос и продолжил: — Он еще велел найти товарищей Галета и Белова. Я правильно понимаю, что один из этих товарищей либо — Галет, либо — Белов?
— Правильно, да не совсем, — ухмыльнулся Буденный, ужасно довольный тем, что не он один попался на обманчивой внешности Саши. — Они здесь оба.
— Как това? — растерялся Димитров. От удивления он даже перешел на родной язык. — Това момче… Нали?..
— Я — Галет, — представился Вениамин Андреевич.
— А я — Белов. Можно Саша.
Димитров пожал руку Галету, а потом долго и очень внимательно рассматривал Александра и, наконец, произнес:
— Очень приятно… товарищ Саша. Извините, можно вас спросить: какой у вас пистолет?
Александр изящно, словно фокусник, шевельнул рукой и в ладони появился трофейный ствол.
— Вот.
— Знаете, — подумав, заметил Димитров, — мне кажется, что этот пистолет несколько тяжеловат для вас. Вы не думали о том, чтобы заменить его на что-то более легкое?
— Ну, если честно, так это — не мое оружие. У меня был «Браунинг» номер один, но его товарищ Сталин в сейф запер, а у ключа у меня нет. Да и был бы — я бы все равно без его разрешения туда не полез бы. А это — трофей, просто наган для меня — еще хуже…
— Ну, я примерно это и думал… — Кивнул Димитров и громко позвал: — Христо, ела за минутку!
В комнату вошел командир РККА, но без фуражки. Его черные волнистые волосы растрепались от быстрой ходьбы, а в руках он держал большой черный кожаный саквояж, похожий на докторский:
— Товарищ Димитров!
— Познакомься, Христо, это — товарищ Белов. Надо бы ему оружие по руке подобрать. Покажи, что у тебя есть?
Военный повернулся к Александру, ничуть не удивился его возрасту и протянул руку:
— Христо Боев, можно просто — Христо. Пойдем, юнак…
Болгарин-красноармеец раскрыл свой саквояж, и Саша слегка ошалел: он впервые видел, чтобы так перевозили оружие! Здесь были: пара маузеров — один в деревянной колодке, другой — в кожаной армированной кобуре; три «Парабеллума»: артиллерийский, с длиннющим стволом, обычный и полицейский, калибра 7,65; японский «Намбу», австро-венгерский «Штейер», пара кольтов сорок пятого калибра и пара — тридцать восьмого…
Белов взял было малокалиберный «Парабеллум», взвесил его в руке, но тут…
На самом дне саквояжа, среди разнокалиберных патронов в пачках и россыпью, лежали два «Вальтера» ПП, никелированный и вороненый.
— Мама моя, — тихо, но внятно прошептал Саша. — Пистолет Джеймса Бонда…
Он взял в руки вороненый пистолет, примерился. Выщелкнул магазин, удостоверился, что тот снаряжен. Оттянул затвор назад, поставил на задержку и заглянул в ствол.
— Новенький, — цокнул языком Александр. — Ухватистый. Хорошая машинка. Еще патроны к нему есть?
— Сколько скажешь, столько и дам. Десятка три хватит?
— Четыре. Мне его еще пристреливать…
Боев посмотрел на мальчишку с уважением.
— Ну, вообще-то у нас где-то карточка на него лежит. Найду — пришлю.
— Спасибо… Слушай, Христо, а можно — я оба возьму?
Боев широко улыбнулся:
— Бери, момче. Если захочешь — мы тебе и третий пришлем. Чего-чего, а этого добра у нас хватает…
Тут Белов наконец вспомнил, кем был в это время Димитров. Коминтерн! Он оглядел Христо Боева с ног до головы и спросил:
— Ликвидатор?
И снова Боев не удивился. Глядя Саше прямо в глаза, он ответил:
— Да. Как и ты, юнак.
Белов улыбнулся:
— Сработаемся. Пошли, посмотрим, где еще могут точки выхода на цель найтись. Вдруг я что-то проглядел.

9

Только когда совещание закончилось, Сталин поднял трубку телефонного аппарата и выслушал еще раз рассказ о событиях от Галета. Затем коротко приказал:
— Белова к аппарату! — И когда Саша взял трубку, спокойно спросил: — Товарищ Саша, как вы полагаете: кто?
— Полагаю — Хрущев и Ягода, дайде.
От этого обращения глаза Сталина на мгновение потеплели, но тут же снова стали ледяными.
— Почему ты так думаешь, гхмацвило? Какой им прок в ваших смертях?
— Они вряд ли собирались убивать Василия и Свету. Скорее — похищение. А вот потом…
Сталин вздрогнул, а затем произнес раздельно и негромко:
— Вот как… — Помолчал и повторил снова: — Вот как…
Саша услышал в трубке, как Сталин негромко и уверенно отдает какие-то приказы, потом снова спокойный и размеренный голос Вождя:
— Взаимодействуйте с товарищем Галетом. С Буденным еще не поссорился?
— Уже помирились, дайде.
Сталин издал короткий смешок.
— Быстрый ты у меня… у нас. Опасности для Тату, Васьки и Артема нет?
Саша удивился тому, что Сталин назвал Светлану таким странным именем, но подтвердил, что теперь Ближняя дача — неприступная крепость, которую и с танками не вдруг взять.
— Хорошо, — помолчав, сказал Сталин. — Молодец… сынок.

Ночь на Ближней даче прошла спокойно. Вдоль забора шагали усиленные патрули курсантов Высшей военной школы ВЦИК, охранники НКВД сидели в готовности возле пулеметов, а в самом доме, точно засадный полк на Куликовом поле, прятались два десятка бойцов-ликвидаторов военного отдела Коминтерна. Вместе с ними сидел и Галет, а вот Белов…
Саша лежал в постели, отправленный спать непререкаемым приказом Сталина. Но, разумеется, он не спал. Просто лежал и медитировал. Искусство медитации позволяло поочередно расслаблять разные группы мышц, так что он не боялся оказаться не выспавшимся и не отдохнувшим. В этой же комнате сопели в две дырочки, а вернее — в четыре, Василий и Артем. Оба паренька устали от переживаний сегодняшнего дня и пресытились новыми впечатлениями, а потому спали спокойным сном уставших от серьезной работы людей.
Старинные напольные часы в коридоре мерно пробили три. Рассудив, что нападения в эту ночь уже, скорее всего, не произойдет, Белов высвободил свою «детскую составляющую», свернулся под одеялом уютным клубочком и заснул. Спал он спокойно до самого утра.
Утро началось для всех неожиданно. В комнату постучалась Вера Степановна и громко сообщила, что всем соням-засоням давно пора вставать, потому что завтрак ждать не будет. Из короткого разговора выяснилось, что вчера Сталин переговорил с Верой Степановной и отдал приказ зачислить женщину в штат на правах «экономки».
— Вы у нас, товарищ Беляева, будете, так сказать, управительницей дома, — сказал он таким тоном, что даже если Вера Степановна или еще кто-то из присутствовавших и хотел оспорить это решение, то тут же передумал. А Сталин добавил веско: — Мой новый сын охарактеризовал вас с самой лучшей стороны. Детям тяжело без женской руки, и я надеюсь, что вы, товарищ Беляева, будете здесь так же точны и внимательны, как и на прежнем месте службы. А вы, товарищ Власик, введите товарищ Беляеву в курс всех дел…
И вот теперь «введенная в курс всего» Вера Степановна энергично взялась за свои новые обязанности.
Правда, тут ее ожидало первое разочарование: ее Сашенька, а вслед за ним и Василий с Артемом в один голос заявили, что завтрак подождет, а им нужно сперва позаниматься. И никакие уговоры, вроде: «Вот сперва позавтракаете, а потом уже и занимайтесь», не возымели никакого действия.
Ребята выбежали на улицу и тут же столкнулись с Надмитом Банзаргаевым. Бывший дворник, переодетый в красноармейскую форму без знаков различий, напевая какой-то странный монотонный мотив, устанавливал на боковой дорожке березовые поленья. Вертикально. Увидев мальчиков, Надмит оставил свое занятие, поклонился Саше и вежливо проговорил:
— Поздравляю тебя с новым рассветом, пришедший в третий раз. Ты вывел своих гомагжр на обучение. Позволено ли будет мне, недостойному беглому монаху, принять участие в ваших занятиях и добавить свою горсть воды в твой источник?
Василий, слушая эту цветистую речь, не удержался и фыркнул. И тут же нарвался на холодную отповедь нового сводного брата:
— Красный, ему твои слова еще более смешными кажутся. А насчет его умений… Помнишь, как он вчера метлу бросил? Так же сможешь? Нет? Тогда молчи и внимательно смотри и слушай! — Он поклонился Надмиту. — Я с глубокой признательностью приму твою благодатную помощь и поддержку, многоуважаемый даос. Сперва мы разогреемся, а потом припадем к твоей мудрости… — И, увидев, как заскучали Артем и Василий от этих речей, рявкнул сержантским тоном: — Вперед, бабы беременные! Шевелись, муфлоны тифозные!..
В этот раз Красный и Артем поняли, что вчерашняя зарядка была детской забавой. Когда они, запаленно дыша после пробежки и комплекса растяжек, кувырков и кат, добрались до дома, их ожидало новое упражнение. На дорожке стояли добрых полсотни поленьев. Надмит поклонился всем троим, затем легко запрыгнул на первое полено и побежал по ним, то резко останавливаясь, то высоко подпрыгивая, то ускоряясь, то резко меняя направление бега. И при этом ни одно полено не то что не упало, но даже и не шелохнулось.
Побегав так минуты три, тибетец спрыгнул на землю и снова поклонился:
— В бою нужно держать свое Ци в железных оковах. Это — хороший способ укрепить Ци. Вперед!
Первым попробовал Артем. Он свалился уже со второго полена. Василий одолел четыре, а Саша добежал до середины деревянной дорожки, но тут Надмит резко вскрикнул и хлестнул мальчика по ногам неизвестно откуда взявшейся длинной толстой веревкой. Белов подпрыгнул, увернулся от удара, но удержаться уже не смог и кувырком слетел с падающего полена.
Надмит безучастно следил за этими попытками, затем, когда мальчики собрались перед ним, снова поклонился:
— Прежде чем пытаться сделать, надо рассудить: умеешь ли ты делать это?
Василий покраснел, а Саша и Артем слегка потупились.
Тибетец принялся за обучение дыхательной гимнастике, показав несколько базовых упражнений, а так как Александр уже имел представление об этом, то с ним Банзаргаев занялся изотерическими упражнениями — парень чуть не до потери сознания дергал веревку, накрепко привязанную к здоровенной сосне. Несколько раз Белов был уже готов проклясть свою идею привлечь тибетского монаха к физическим занятиям, но, вспомнив, как в той, другой жизни видел документальные фильмы и читал доклады о возможностях тибетского маг-цзал, снова и снова яростно рвал на себя опротивевшую привязку.
Попутно он успел поинтересоваться у тибетца:
— Достопочтенный даос, почему вы упорно называете меня «трижды рожденным»? Ну, я бы понимал еще «дважды», но трижды?
Ответом ему была лишь загадочная улыбка на сморщенном азиатском лице:
— Ты вспомнишь…
Саша хотел было спросить, когда? Но тут на двор выскочила разъяренная Вера Степановна. Она коршуном налетела на растерявшегося Надмита и пошла честить его на все корки:
— Ишь, удумал! Детям кушать давно пора, а он тут!.. Сперва бегать точно скаженных заставил, потом ползать, а теперь и вовсе — по палкам скакать! Да что они тебе тут — блохи, что ли?! Вот я тебя!..
И разбушевавшаяся Беляева в сердцах хлестнула Банзаргаева полотенцем. Тот плавным движением увернулся от этого «оружия», затем, скользнув под него, внезапно оказался прямо перед Верой Степановной:
— Достопочтенная хранительница очага, зачем ты расходуешь свое драгоценное Ян на пустой крик? Они уже заканчивают и сейчас будут готовы вкусить тех блюд, что приготовили под твоим мудрым присмотром…
Саша тем временем махнул рукой, и все трое мальчишек поспешили «перейти к водным процедурам». Вера Степановна с ужасом слушала визг обливаемого холодной водой Артема, шипение Василия и уже хотела отчитать «своего Сашеньку» за такие дикие развлечения, но внезапно девушка-подавальщица с кимовским значком на груди облизнула пересохшие губы и с неожиданной хрипотцой в голосе произнесла:
— Какой молодец этот Саша! Физкультуру любит! Сразу видно — настоящий коммунар растёт!
Слушая эту похвалу в адрес своего любимца, Вера Степановна расцвела и милостиво рассудила, что, наверное, «Сашенька знает, что делает».
За завтраком Белов отмел идеи Надмита относительно меню, безапелляционно отрезав:
— Калории восстанавливать лучше животным белком, чем клетчаткой!
Единственное, что было принято из тибетских советов, был чай со сливками, хотя и Артем, и Василий, и Саша от всей души ненавидели забеленный чай.
Сегодня, вместо привычной в семье Сталина каши, Вера Степановна, устроив настоящий скандал на кухне, приготовила на всю компанию сырники. Румяные и поджаристые, залитые сметаной и вареньем, они оказались приятнейшим разнообразием, которое оценил даже сам Хозяин. А Власик, с удовольствием сметеливший аж три порции, внезапно поинтересовался:
— Товарищ Беляева, а как же так вышло, что вы с такими талантами — и не замужем? И куда только ваши мосторговцы смотрели?
— Ну вот вы и займитесь, Николай Сидорович, — легко обронил Саша. — Ваши энкавэдэшники, наверное, должны быть повнимательнее. Noblesse obliege.
Вера Степановна смущенно потупилась. Сталин, лукаво прищурившись и макнув сырник в сметану, рассудительно произнес:
— Очень верное замечание сделал товарищ Саша. Вам, товарищ Власик, нужно прислушаться к гласу народа.
Отчего Вера Степановна густо покраснела.

После завтрака ребята было потащили Сашу с собой, но Белов уперся и отправился искать Галета. Вениамин Андреевич нашелся в кухне, где он с аппетитом уплетал сырники, приправленные маслеными взглядами двух молодящихся поварих. Увидев Сашу, он сделал извиняющийся жест: сейчас, мол, доем, но Белов сразу же взял с места в карьер:
— Товарищ Галет, срочно, по поводу Ягоды и вчерашних событий…
Зам Власика затолкал в рот последний сырник, проглотил его не жуя, словно питон, и встал. Одернул гимнастерку:
— Пошли… товарищ Саша…
В коридоре они нашли укромный закуток, и Галет, предваряя слова Саши, коротко заявил:
— Ягоду надо брать немедленно.
Белов окинул взрослого собеседника внимательным взглядом и с интонациями товарища Сухова произнес:
— Ну, а в чем же дело? Пошли?
Галет задумался. Вчера он имел возможность не только посмотреть на удивительного мальчика «в деле», но и успел переговорить с Паукером. Карл Викторович рассказывал о действиях Белова излишне эмоционально, но довольно подробно…
— …Веня, ты меня понимаешь? Он сначала стрелял, потом смотрел! Клянусь тебе! — Паукер облизал пересохшие губы. — И всегда попадал! Понимаешь?! Стрелял не глядя, но — попадал! А как он оружие держит?! Ты видел?!
Галет кивнул, вспоминая скупые, точные движения мальчика. А Паукер, захлебываясь, продолжал:
— И как он у меня наган выхватил?! У меня махновцы отнять оружие не могли! Впятером! А этот — раз! — и нет у меня в кобуре нагана… Понимаешь, Веня?!
Галет оставил историю о пяти махновцах на совести Паукера, но что факт, то факт: отнять оружие у взрослого мужчины для тринадцати… хорошо, пусть четырнадцатилетнего подростка — задача нетривиальная…

Он оглядел Сашу с ног до головы и спросил:
— Думаешь, тебя отпустят?
— Думаю — нет, — Белов усмехнулся понимающей, взрослой усмешкой. — Но мы ведь никому не скажем?
— Толкаешь меня на служебный проступок?
— Это тепе… то есть у вас так называется? Ну, толкаю. А что, нельзя?
Настал черед усмехаться Галету.
— Можно. Надо бы команду для ареста подобрать…
— Где подбирать думаешь? — быстро спросил Саша.
Вениамин Андреевич помолчал, мысленно оценивая своих подчиненных и сослуживцев…
— Возьму троих из охраны. Сменившихся. Съездим и…
— И в лучшем случае получим холодного Ягоду. В худшем — холодную группу захвата с товарищем Галетом во главе.
Пауза.
— Хорошо. Что ты предлагаешь?
— Берем парней Боева. Человек семь-восемь. Плюс — твои трое. Первым иду я, с Христо. Вы тихо нейтрализуете охрану, мы входим в кабинет и привлекаем внимание Ягоды простым естественным вопросом…
— Чего? Каким еще вопросом?!
— «Как пройти в библиотеку?»
— А? — Галет обалдело посмотрел на своего собеседника. Увидел смеющиеся глаза и все понял. — Шутим, да?
— Есть маленько. Кстати, пока собирается группа — нарисуй-ка мне схему помещений. И маршрут наметим…

…К зданию на Лубянке с разных сторон почти одновременно подъехали три автомобиля. Из первого — длинного и солидного «бьюика» вышли трое: подтянутый мужчина в шикарном костюме синего бостона, мальчик в защитного цвета костюмчике с пионерским галстуком на шее и молодой парень в красноармейской форме без знаков различия, но с россыпью значков на груди.
Из подъехавшего с другой стороны «паккарда» вышли пятеро сотрудников НКВД и уверенно направились к главному входу, где и столкнулись с троицей из «бьюика».
— Вы к нам? — поинтересовался один из энкавэдэшников.
Человек в бостоновом костюме широко улыбнулся и громко, так чтобы слышали часовые у входа, произнес, коверкая слова:
— Я-а! Ми искайт нашалник. Наш малтшик видей враг… еще раньше видей его фатерлянд… Дойчлянд… э-э… Германия.
На лацкане «бостонового» сверкнул значок Коминтерна, часовые превратились в слух.
— Этот вра-а-аг… он убивай коммюнист, много… — Человек в костюме посерьезнел, а мальчик опустил голову и затеребил галстук. — Товарищ, этот враг убивай его отец унд мать. Наш малтшик… мы спасай его, перевози в Советски Союз. И он здесь видей этот шеловек… не посольство, он ходит, как совет граждан. Мы хочем видей товарищ Генрих… это важное есть.
Один из энкавэдэшников вытащил из кармана гимнастерки удостоверение, небрежно махнул им перед часовыми:
— Мы проводим товарищей коминтерновцев к товарищу Ягоде. Похоже — шпионаж.
Часовой молча кивнул. Конечно, раз такое дело…
Та же сцена повторилась у дежурного, а часовые в это время уже общались с толпой коминтерновцев, вылезшей из третьего автомобиля — старенького, обшарпанного «форда». Коминтерновцы размахивали удостоверениями, бурно что-то объясняли, мешая венгерские, польские, немецкие и, кажется, даже китайские слова, но что им собственно нужно, понять было невозможно. На выручку часовым кинулись дежурные, кто-то пытался переводить, но тут же сбивался, погребенный разноязыкой лавиной. Энкавэдэшники начали постепенно закипать от непонимания, и громкость общения изрядно возросла. Все орали друг на друга, размахивали руками, пытаясь что-то объяснить и растолковать. Никто как-то и не заметил, что к группе спорящих присоединились еще какие-то сотрудники НКВД, но не вышедшие из здания, а появившиеся откуда-то со стороны.
А вошедшие в здание уже поднимались на второй этаж. Энкавэдэшники окружили коминтерновцев плотным кольцом так, что мальчика вообще было не видно, а молодой человек в военной форме среди них затерялся. Такой плотной группой они подошли к приемной наркома внудел.
Тут же четверо сотрудников НКВД, точно брызги от брошенного в лужу камня, разлетелись по помещению. В их руках появилось оружие, и все бывшие в приемной оказались на прицеле. Четверо: «бостоновый», мальчик, энкавэдэшник с холодным узким лицом и парень-красноармеец вошли в кабинет.
Генрих Григорьевич Ягода сидел за большим, покрытым кожей письменным столом. Он поднял голову на звук открывшейся двери:
— Товарищ Галет? Я вас не вызывал…
Вперед шагнул мальчишка-пионер:
— Гражданин Ягода, по распоряжению ЦК КПСС… то есть ВКП(б) вы арестованы.
Ягода приподнялся:
— Смешная шутка, мальчик. Очень смешная…
В руках пионера со значком «БГТО» на груди вдруг оказались два пистолета:
— Руки держать на виду! Медленно встал, шаг назад и выходишь из-за стола. Справа!
— Товарищ Галет! — возмутился Генрих Григорьевич. — По-моему, это уже переходит все границы! Потрудитесь объяснить…
Договорить он не успел. Христо Боев — «бостонный», буквально прыгнул к столу, не перекрывая, однако, Белову директрисы стрельбы, и рывком выдрал из-за стола.
— Объясним, — прошипел Галет и ловко защелкнул на руках наркома наручники. — И ты, сука, нам все объяснишь. Объяснишь, например, как это к твоему костолому легкий карабин Токарева попал. Который Хрущеву подарили… — А Боев грубо Ягоду ткнул в спину извлеченным из-под пиджака маузером. — Пшел, гнида!..
В приемной к маленькому конвою присоединились остальные чекисты. Они приняли Ягоду за плечи, затем Саша выглянул в коридор:
— Чисто! — выдохнул он. — Начали движение.
Группа чекистов и коминтерновцев вывела Ягоду и быстро потащила вдоль по длинному коридору. Одновременно Боев и второй болгарин — Мирчо Спасов, громко заговорили по-болгарски, отвлекая внимание дежурного. Со стороны могло показаться, что нарком внудел идет вместе с группой товарищей, внимательно слушая их оживленный рассказ. Но Ягода не собирался сдаваться без боя…
— Помогите! Товарищи, это — банди…
Больше он ничего не успел сказать: Белов изо всех сил ударил Генриха Григорьевича стволом правого пистолета в печень. Одновременно он выстрелил в схватившегося за кобуру дежурного из пистолета в левой руке.
Звук у «Вальтера ПП», конечно, негромкий, но это все-таки выстрел. Двери трех кабинетов открылись почти синхронно:
— Что случилось?! Кто стрелял?!
Оценив обстановку, Боев тут же скомандовал:
— К машинам! Бегом! Я, Мирчо и вот ты, — он указал рукой на одного из энкавэдшников, — прикрываем!
Однако Саша с этой диспозицией был не согласен, а потому приотстал и снова вернулся по лестнице наверх. И вовремя!
Коридор затянуло сизо-голубым дымом от выстрелов из добрых двух десятков наганов, ТТ, «парабеллумов» и прочих «кольтов». Скорчившийся у лестницы Боев скупо отвечал из своего маузера, с другой стороны также редко огрызался Спасов. Молодой парень из сталинской охраны лежал под стеной. На груди гимнастерки расплывались три кровавых пятна…
Оценив расклад сил, Саша понял, что Боев продержится и сам, а вот что касается второго болгарина — вопрос остается открытым. Он перекатом проскочил простреливаемый коридор, успев всадить две пули в крупного мужчину, слишком уж нахально выставившегося из ближней двери. «Это — раз, — механически отметил Белов и тут же выстрелил в молодого энкавэдэшника, решившего пустить в ход винтовку. — А это — два!»
Откуда-то снизу, перекрывая выстрелы, раздался крик Галета:
— Вниз! Быстро! Отходим!
Саша ткнул в бок болгарина:
— Давай, братушка, беги! — и выстрелил в коридор теперь с обеих рук.
— Вместе! — выдохнул Спасов. — Один не пойду!
Белов взглянул на него бешеными глазами:
— Бегом, б…ь! Приказываю, бегом! — и снова три выстрела вдоль по коридору.
Мирчо Спасов не был трусом. Он участвовал в ликвидациях в Болгарии и Македонии, он дрался с полицейскими, он нелегально перешел через границу, но увидев глаза этого мальчика, ему вдруг сразу расхотелось спорить. Прыжком он перелетел через коридор и побежал вниз по лестнице. Сверху часто-часто захлопали наганы, им ответил «вальтер», а потом раздался дробный перестук маленьких ног по ступеням. Мирчо решил не дожидаться, когда удивительный мальчик его догонит, и рванул вперед.
Внизу все было уже кончено: коминтерновцы и подошедшие охранники держали «дорожку отхода». У стойки лежал дежурный с клинком в сердце, часовые сидели связанные в углу. Саша увидел, что Галет стоит возле открытой двери с артиллерийским «парабеллумом» в руках, и наддал ходу. Маленьким метеором он пронесся мимо Вениамина Андреевича, и тот, пропустив мальчика, тоже выбежал из здания. Они пулями влетели в ожидавший их «бьюик», и тяжелый автомобиль сорвался с места, оставив на асфальте дымный след сгоревших покрышек…

…В этот раз за рулем сидели люди, отменно знавшие Москву тридцатых, со всеми ее проходными дворами и узкими переулками, а потому маленькая кавалькада добралась до Ближней дачи куда быстрее, чем это вчера удалось Белову.
Машины влетели на охраняемую территорию, пронеслись по аллеям и остановились прямо перед домом.
— Ну, товарищ Саша, — произнес Галет, — теперь ступай к своим. Тут уж мы, извини, без тебя поработаем.
Белов аккуратно убрал руку мужчины со своего плеча и серьезно спросил:
— А справитесь?
Галет покачал головой и так же серьезно ответил:
— Ну, мы постараемся…
Как раз в этом у Александра были серьезные сомнения: техника блиц-допроса была разработана значительно позднее. Он уже собирался высказать свои соображения, но тут неожиданно появилась Светлана. Увидев Белова, она бросилась к нему со всех ног, крича:
— Саша! Ну вот где ты был?! Мы тут с тетей Верой все глаза проглядели, а ты!.. Нехороший мальчишка!
Александр было улыбнулся, но вдруг по спине его пробежал легкий озноб. Он уловил в Светланиных речах те самые интонации собственницы, которые много раз слышал у кандидаток на руку и сердце простого офицера спецподразделения, в той, другой жизни. «Долбануться! Надо же: от горшка два вершка, а туда же! В хозяйки метит, — Саша глубоко вздохнул. — И ведь не отвертишься: при таком папе в мужья нельзя получить разве что папу римского. Да и то — не факт…»
Он повернулся к Светлане и раскрыл объятия:
— Сестренка! Ну, прости, Светик, прости, — говорил он извиняющимся тоном висящей на нем девочке. — Меня в Коминтерн возили. Думали, что о моей матери что-то стало известно… Кому-то показалось, что она жива…
Светлана немедленно отпустила Сашку, потупилась. Потом погладила его по руке, заглянула в глаза:
— Нет? Не твоя мама?.. — Ее глаза быстро повлажнели. — Ты же знаешь: у меня мама тоже… умерла… — Она снова погладила его по руке. — Я понимаю… — И всхлипнула.
Белов вдруг почувствовал себя мерзавцем. Его мать — мать старшей его половины, умерла, причем давно, а Светлана еще жила такой страшной потерей. Он приобнял девочку, погладил по голове…
— Ха! Тили-тили-тесто, жених и невеста! — пропел, дразнясь, неизвестно откуда вынырнувший Василий. — Скоро-скоро обвенчают, скоро поп благословит!
Светлана покраснела, вырвалась от Саши и набросилась с кулаками на брата. Белов нахмурился и отошел в сторону, не желая слышать криков и воплей дерущихся родственников. Но долго его одиночество не продлилось: к нему подошел смущенный Василий и, глядя в сторону, выдавил:
— Немец, ты… это… Ну, я — дурак… в общем… А я ж не знал, куда и зачем ты ездил… Мир?
— Проехали, — миролюбиво сказал Саша и протянул ему руку. — Мир. Только, Вась, ты не обижайся, и Артему со Светкой скажи: мне бы одному побыть, ага?
— Ага, — понятливо согласился Василий. — Немец, ты тогда в библиотеку иди. Там никого нет, а оттуда, если охота, можно вообще — в подвал уйти. Ты надолго? — спросил он, увидев, что Александр собрался уходить. — А то тетя Вера искать тебя будет.
— Ну, так… На часок-другой… Прикроешь?
— Ну. Давай, Немец, иди… Прикроем, чего там…

В библиотеке было тихо и прохладно. Собственно, библиотекой эту комнату можно было назвать весьма условно: книг тут имелось явно меньше, чем в кабинете Сталина. Тут стояли лишь три книжных шкафа черного дерева и удобный кожаный диван. Белов улегся поудобнее и попробовал расслабиться: его новое, слишком юное тело требовало отдыха после чересчур насыщенного утра. Но расслабиться не получалось: мешали какие-то тихие — на грани слышимости, звуки, настойчиво пробивавшиеся в тишину библиотеки. Саша приподнял голову:
— Б…ь! Дрова, что ли, рубят?
Но за окном никто ничего не рубил, да и доносились эти странные, раздражающие отзвуки с другой стороны комнаты. Повинуясь инстинкту охотника, вбитому в старшую половину десятилетиями службы, мальчик поднялся и пошел по периметру вдоль стен. Источник раздражения был отыскан почти сразу же: маленькая неприметная дверь в стене между двумя шкафами. «Красный сказал, что отсюда можно в подвал попасть, — вспомнил Саша. — В подвале дрова рубят? Или мясо?»
Он нажал на ручку и бестрепетно зашагал вниз по крутым ступеням. Еще одна дверь, тоже не запертая…
— …Отвечай, сука! — и сразу же хлюпающий звук удара и стон. — Отвечай, гнида!
Белов оглядел открывшуюся его взору картину и вздохнул:
— Песец! Это я удачно зашел…
Двое коминтерновцев синхронно обернулись на его голос, но окровавленного Генриха Ягоду в разодранном мундире не выпустили. Сидевший за дощатым столом Димитров поднял удивленный взгляд, а Галет и Боев без гимнастерок, с засученными рукавами нательных рубах, переглянулись. Вениамин Андреевич не терпящим возражения тоном сказал:
— Саша, не надо тебе здесь быть. Нечего на такое смотреть…
Он хотел продолжить приказом немедленно уйти, но Александр снова вздохнул:
— Полностью с вами согласен, товарищ Галет. Не годится просто стоять и смотреть, как вы материал портите. У вас тут что — кружок бокса? — И, не глядя на задохнувшегося от возмущения энкавэдэшника, продолжил, одновременно осматривая комнату: — Ну, что за колхоз? Кто ж так допрос гонит? Ну-ка, товарищи, вон тот стул сюда. Ага. Очень хорошо. Почти то, что надо.
Он внимательно оглядел Генриха Григорьевича, затем махнул рукой:
— Этого — раздеть догола! А мне — нож дайте.
Бодро орудуя взятой напрокат у одного из болгар-коминтерновцев финкой, Белов прорезал в фанерном сиденье стула отверстие, поднял, примерился к заднице Ягоды и подрезал еще немного.
— Так. Теперь вот вы, товарищ, дуйте в кухню, за примусом. Бегом, я сказал! А остальные… — он критически оглядел разоблаченного главу НКВД и протянул Галету испорченный стул, — зафиксировать мне вот это на стуле так, чтобы шевельнуться не мог. Ну?!
Боев с Галетом переглянулись, но не решились ослушаться приказа. Через несколько минут голый Ягода уже сидел на стуле, накрепко примотанный к ножкам и спинке. В этот момент доставили примус.
— Кто-нибудь разожгите мне эту хрень, а то я не умею, — бросил Саша небрежно, а сам оторвал у стоявшего в углу ящика дощечку и принялся раскалывать ее финкой на тонкие лучинки. Впрочем, тут же оставил это дело и послал другого охранника к «тете Вере» с просьбой принести десяток иголок разной толщины.
— Ну, соври что-нибудь. Скажи, что у товарища штаны распоролись, — коротко бросил он в ответ на слабое мяуканье: «А что я ей скажу?». — Бегом, вперехлест твою об забор! Что вы тут ползаете, как вши беременные по мокрому тулупу!
Галет и Боев снова переглянулись. Саша тем временем поднял горящий примус со стола, поставил на пол и уменьшил пламя до минимума. Затем поднес его к стулу, наклонился, без всяких эмоций задвинул примус под стул. Поднял голову, посмотрел на Галета с Боевым:
— Ну, кто вопросы задает, кто стенографирует?

Допрос тянулся долго. Нет, Ягода, очумевший от нечеловеческой боли, рассказывал все, о чем спрашивали, и даже о том, о чем только собирались спросить. Но Белов периодически требовал «повторения пройденного», терпеливо повторяя вопросы и сверяя ответы. Шипел примус, втыкались в нужные точки иглы, а своды подвала содрогались от диких, нечеловеческих криков. Наконец, Белов подошел к потерявшему человеческий облик Генриху Григорьевичу, внимательно посмотрел в красные от лопнувших сосудов глаза, оттянул веко…
— На сегодня — всё, — сообщил он тоном лектора, который информирует студентов о том, что эту тему они продолжат на следующем занятии. — Уберите. А нам пора отдыхать.
По лестнице в библиотеку поднимались три очень уставших, но очень довольных собой человека: Боев, Галет и Белов. Они вошли в комнату, закрыли за собой дверь и расселись на двух стульях и диване. Диван, разумеется, достался во владение Саши, который тут же забрался на него с ногами.
Галет вытащил из кармана деревянный портсигар, достал папиросу:
— Угощайся, — сказал он Боеву.
Христо вытащил «казбечину», щелкнул зажигалкой. А Галет, помявшись, протянул портсигар Саше:
— Товарищ Белов, будешь?
Тот отрицательно мотнул головой. Вениамин Андреевич молча убрал папиросы в карман, затянулся и спросил:
— Ну, товарищи, что делать будем?
— Завтра — повторный допрос. Уточняем и дополняем информацию, а пока — работать по вскрывшимся персоналиям. Заодно выяснить у Иосифа Виссарионовича: кого он видит новым наркомом внудел, и налаживаем контакт. Петерса обязательно брать живым, дочку и супружницу его — тоже. Даже ценой наших потерь. Очень уж любопытно мне узнать: как это дочки британских банкиров за русских революционеров замуж выходят? — Александр сухо улыбнулся. — Может, нам всем еще не поздно подсуетиться?
Боев хмыкнул:
— Ну, так чего время тянуть? Ехать прямо сейчас надо… — И, помявшись, спросил: — Ты, товарищ Саша, как — с нами?
Теперь настала очередь замяться Белову.
— Да надо бы, вот только меня товарищ Сталин отпустит?
Галет сразу же рубанул:
— Не отпустит, факт. Ты вот что, товарищ Саша, давай-ка — к ребятам. И — нишкни. Тише воды, ниже травы. Спец ты, сразу видно — первый класс, только уж извини, привлекать мы тебя будем… с оглядочкой. А не то нам тут всем головы не сносить: Хозяин — крут, а когда дело его близких касается — вдвойне.
— Да не родственник же я ему! — взвыл Александр. — Мы вообще всего четыре дня как познакомились!
— А это — неважно. Хоть и пять минут, да только он тебя… — Галет запнулся, подбирая слова, — в сердце он тебя принял. И теперь ты для него — как Светлана, Василий или Артем. Понял?
— Да понял, понял, — хмуро буркнул Саша. — Ладно, парни: держите меня в курсе дела. В допросах тоже помогу. У меня опыт пусть и небольшой, но учителя хорошие были. И еще: мне бы тут и правда в Коминтерн бы съездить. А то мелкие спрашивать начнут, а я даже не знаю, где он находится.
Христо Боев весело фыркнул, но под взглядом Галета смутился и сказал только:
— В чем дело, товарищ Саша? Завтра и съездим. С тобой еще и товарищ Димитров очень хочет поближе познакомиться.

…Мэй Петерс — дочь военного коменданта Кремля, работала в экономическом отделе британского посольства в Москве. Ровно в двенадцать она встала из-за стола, привычным жестом поправила юбку и направилась в буфет. Ланч-тайм. Однако дойти до вожделенного ланча ей так и не удалось…
— Мисс Петерс? — высокий, худой, похожий на швабру в мундире лейтенант Коулмен остановил ее в коридоре. — Полковник Локкарт просил вас зайти к нему. Прошу…
Мэй удивилась, но последовала за Коулменом. Вообще-то она докладывала полковнику Локкарту — младшему брату знаменитого Брюса, два раза в неделю, по вторникам и субботам, но… Мало ли что может потребоваться от простой разведчицы шефу службы?..
В кабинете Локкарта было тихо и, несмотря на июньскую жару, прохладно. Только гулко тикали большие напольные башенные часы, да в углу стрекотал телетайп.
— Вот и вы, Мэй! — полковник сам поднялся навстречу девушке. — У нас серьезная проблема. И — увы! — должен сказать вам, что это связано и с вашим отцом.
Мисс Петерс ахнула, прикрыла рот рукой.
— Что случилось, полковник?
— Вам, моя дорогая надлежит немедленно вызвать вашего отца сюда, к нам. Иначе все будет очень плохо. И даже еще хуже.
— А?
— Наша сеть провалена полностью! Только что сообщили: Сластену взяли. Прямо из его кабинета на Лубянке. И, к сожалению, взяли живым, так что он не сегодня-завтра начнет давать показания… — Полковник прошелся по кабинету, нервно потирая руки. — И это еще не все, мисс. Попытка связаться с вашим отцом по телефону не удалась. Миссис Петерс переживает, — добавил он ни к селу ни к городу.
Мэй взяла себя в руки и деловито спросила:
— Что мне надлежит делать?
Локкарт выпрямился, и лейтенант Коулмен поспешил скопировать своего шефа. От вида швабры в мундире, стоящей по стойке «смирно», Мэй стало смешно, но смеяться почему-то не хотелось…
— Возьмите автомобиль его превосходительства и срочно поезжайте в Кремль. Ваша задача вывезти мистера Петерса к нам. Если вы поймете, что это невозможно, вы, мисс Мэй, должны уничтожить документы в секретном ящике его стола.
— Ясно, сэр, — мисс Петерс кивнула. — Разрешите выполнять?
— Подождите минутку, — Локкарт поднял трубку внутреннего телефона и резко спросил: — Бумаги для сегодняшнего «парадного выезда» уже готовы? Великолепно! Через пять минут зайдите в приемную его превосходительства. — Снова обратился он к Мэй: — Вам будут выданы соответствующие сопроводительные документы…

По забитым народом улицам Москвы медленно пробирался «роллс-ройс» с обвисшими британскими флажками и серебряным призраком на капоте. Сидевшая в салоне Мэй Петерс нетерпеливо постукивала каблучком в пол. Что за безобразный город, что за дурацкая страна! Неужели нельзя нормально наладить движение, как в цивилизованном мире?
«Роллс-ройс» разразился возмущенными гудками: наперерез ему выехала полуторка с обломанным левым бортом. В кузове сидели шестеро бойцов в фуражках с ярко-зеленым верхом, с винтовками в руках. В ответ на сигналы клаксона из грузовика раздался яростный лай, и прямо над посольским авто нависла оскаленная собачья морда.
«А что здесь, в Москве, делают пограничники? — удивилась Мэй. — До границ очень далеко, а они почему-то с оружием и собаками?» Но долго размышлять над этим ей не пришлось: автомобиль снова дернулся и двинулся дальше, в сторону Кремля.
На Красной площади, против обыкновения, было малолюдно. Здесь «роллс-ройс» наконец смог слегка разогнаться, резко затормозив лишь у Спасских ворот.
К машине немедленно подошел один из дежуривших охранников. Мэй открыла окно и молча протянула свой пропуск, подписанный отцом. Энкавэдвэшник внимательно изучил его и вернул. Тоже молча. Автомобиль въехал на территорию Кремля, и Мэй не видела, как тот самый охранник подбежал к телефону и быстро доложил: «Она проехала».
«Роллс-ройс» остановился у Кавалерских корпусов. Мэй Петерс выскочила из машины и бегом побежала по дорожке, на ходу доставая из сумочки ключи. Она вихрем пронеслась мимо двух мужчин в гражданской одежде, шедших куда-то по своим делам, влетела в парадный подъезд, простучала каблучками на второй этаж, мгновенно открыла дверь и закричала:
— Папа! Я — дома!
Откуда-то из глубины квартиры донеслось нечто нечленораздельное, что, при известной фантазии, можно было бы понять как согласие или утверждение. Мэй поторопилась на звук, чтобы как можно скорее забрать отца из этого ужаса большевистского рая. Она вбежала в кабинет и застыла как вкопанная…
Отец сидел на стуле в разорванной гимнастерке, без ремней. На лице у него наливался черным жуткий — на всю левую половину, синяк, руки были заведены за спину. А в самом кабинете деловито хозяйничали четверо: двое — в форме НКВД и двое гражданских.
Один из гражданских с интересом поглядел на Мэй и произнес с холодной улыбкой:
— Гражданка Петерс? Очень, очень хорошо, что вы зашли…
И тут же Мэй схватили сзади за плечи…

10

…Саша сидел на скамейке в парке, болтал ногами и грыз твердокаменный вяземский пряник, кулек с которыми отыскала Вера Степановна, проведшая на даче полную инвентаризацию. Рядом с ним сидела Светлана с таким же пряником, а Василий и Артем, успевшие съесть свои порции еще в доме, возились с моделью самолета, которую наконец-то доделали.
— Зря ты, Красный, настоял на винте, — пропыхтел Артем, пытаясь одновременно натянуть перекрученные резинки и не выпустить жестяной пропеллер. — Немец дело предлагал: ракету к нему приделать.
— Ракету каждый раз новую надо, — рассудительно заметил Василий, проверяя крылья. — А двигатель всегда один и тот же стоит. Верно, Немец?
— Верно-то оно верно… — протянул Сашка, расправившись с пряником.
Он встал, отряхнул ладони от сладких крошек и присоединился к названым братьям.
— Верно-то оно верно… — повторил он, перехватывая резиновый жгут и насаживая его на изогнутый гвоздь. — Только в настоящем самолете бензин ты каждый раз заливаешь. Новый.
— А старый — сгорел! — радостно сообщила Светлана.
Василий задумался было над услышанным, но тут же тряхнул головой:
— Сейчас посмотрим, как этот полетит, а следующий — такой же, сделаем рекативным!
— Реактивным, — поправил Саша.
— Ну реактивным, какая разница?! Сделаем и сравним: какой лучше и дальше летит, верно?
Ответить ему никто не успел: на дорожку рысью выбежал боец охраны. Увидев ребят, он наддал и закричал на бегу:
— Товарищ Неме… Тьфу ты, товарищ пионе… Ай, мать! Товарищ Белов! Там вас просят!..
Саша поднялся, отряхнул колени от крошек и кивнул:
— Пойдем, товарищ Глудов…

— …Товарищ Сталин, но ведь так нельзя! Понимаете, нельзя! Запрещено!
Так в кабинете Сталина кипятился и подпрыгивал нарком по иностранным делам СССР Литвинов.
— Эти костоломы попирают основные правила международных отношений! Разве можно задерживать сотрудников посольства, пользующихся дипломатической неприкосновенностью?!
Сталин молча слушал, внимательно, разглядывая, словно насекомое, Максима Максимовича, и тот, приободрившись, продолжил еще яростнее:
— Нельзя, понимаете, нельзя так грубо нарушать международные обязательства! Нужно немедленно отпустить госпожу Петерс и принести извинения правительству Британской империи и его превосходительству послу… Ведь мы только два года как с огромным трудом восстановили дипломатические отношения с Великобританией, и вот ту…
— А скажите, товарищ Литвинов, — прервал его Сталин негромко, — это правда, что ваша супруга — не советская гражданка и до сих пор не подала прошения о предоставлении ей советского гражданства? И не отказалась от иностранного гражданства. Товарищ Артузов, какой страны она гражданка?
— Британской империи, товарищ Сталин, — ответил Артузов.
Литвинов мгновенно покрылся липким холодным потом — больно уж нехороший стал взгляд у товарища Сталина.
— А я вот думаю: насколько это нормально, когда у наркома или военного коменданта Кремля родственники — иностранцы? — внешне спокойно поинтересовался срочно приехавший из Ленинграда Сергей Миронович Киров. — Ведь странная ситуация получается, товарищи: днем такой ответственный товарищ работает, очень часто — с государственными секретами, а вечером и ночью — здравствуйте вам! — общается с человеком, для которого интересы другого, возможно — враждебного, государства важнее интересов Страны Советов. Очень странная ситуация получается, товарищи.
— Моя жена — совсем не… то есть… она — революционерка, — пискнул было Литвинов, но его никто не слушал.
— Вот ты, Сергей Миронович, как новый нарком внудел, и займись этим вопросом. Разберись в каждом конкретном случае, и где надо — помоги, а где надо — накажи.
— Все, что поручает мне партия — исполню в точности! — несколько напыщенно ответил Киров и так глянул на Литвинова, что тому ужасно захотелось провалиться сквозь пол и убежать через подвал.
Именно в этот момент в кабинет вошел Поскребышев и коротко сообщил:
— Товарищ Сталин, он ожидает у телефона…
Сталин извинился и вышел из кабинета, обронив на прощание: «Ну, вы пока пообщайтесь, товарищи, посоветуйтесь…» Киров немедленно насел на Артузова, настаивая, чтобы тот немедленно бросил свою разведку и переходил к нему в заместители, потому что: «…работы — пропасть, просто пропасть! И на кого я могу положиться? На Медведя? Положим, а еще на кого? Нет, я считаю, нужно срочно обновлять состав НКВД! Мобилизовать сознательных рабочих — в Москве, в Питере, в Харькове, сормовчан… Но надо, чтобы были спе-ци-а-лис-ты! Которые обучат, направят, помогут на первых порах… Как ты, товарищ Артузов!»
Литвинов сидел ни жив ни мертв, чувствуя, что на этот раз его шашни с британцами могут выйти ему боком… или даже чем-нибудь более серьезным. Внезапно он понял: то, что его пригласили сюда — ловушка! Самая настоящая ловушка! Вот кто здесь сидит, кроме него? Куйбышев — народный контроль, Артузов — разведка, Киров — новый нарком внудел, а этот кто? А ведь Сталин называл его фамилию… как там его… Налёт, Валет? Нет, кажется, что-то связанное с печеньем… Галет? Точно, Галет. И кто этот Крекер? Энкавэдэшник — понятно, а вот что он здесь делает?
Додумать он не успел: Киров громко обратился к Куйбышеву:
— Валериан, а скажи-ка мне, как старый товарищ: давно проводилась проверка Наркомата по иностранным делам?
Куйбышев молча кивнул и тут же достал из кармана френча небольшую записную книжку в серебряном переплете. Щелкнул застежкой, быстро перелистал, просветлел лицом, видимо найдя нужное, и уже собрался было что-то сказать, но Киров не дал ему говорить, быстро перебив:
— Скажи, а у тебя много специалистов по международным отношениям? Ну, чтобы в дипломатических протоколах разбирались там, или… Ну, ты меня понимаешь?
Создавалось такое впечатление, что Литвинова в кабинете уже как будто и нет. Меер Моисеевич понял, ЧТО это означает…
— Нет, — ответил Куйбышев, подумав. — Откуда?
— Я тут вот что подумал, — Киров почесал нос. — Где там у нас Осведомленный?
Куйбышев удивленно раскрыл глаза и уставился на Сергея Мироновича:
— Да ведь он…
— Знаю-знаю… ну так что же? Зато специалист, каких поискать! Таких людей надо ценить. Что его слабость — повторять зады, это не беда. Мало ли людей с обратной слабостью на свете!
Куйбышев коротко рассмеялся и посмотрел на Литвинова. Тот закатил глаза и, словно мешок с тряпками, мягко скатился на ковер…

А в это время Сталин, стоя у телефона в маленькой каморке, негромко выговаривал в трубку:
— Я вас очень прошу, товарищ Саша, не вмешиваться сейчас ни во что и обеспечить полную безопасность Таты, Василия и Артема. Я на вас надеюсь. А с врагами мы сумеем разобраться. Ягода уже арестован и дает показания, в ближайшее время будут арестованы остальные заговорщики…
На другом конце провода помолчали, затем напряженный детский голос спросил:
— Товарищ Сталин, а кого вместо Ягоды на НКВД?
— Мы тут с товарищами посоветовались, и была утверждена кандидатура товарища Кирова.
— Замечательно, — в детском голосе прозвучало облегчение. — Вы помните, что товарища Кирова?..
— Есть мнение, что ТЕПЕРЬ товарища Кирова очень вряд ли…
Саша положил телефонную трубку и вежливо поблагодарил охранника, который на всякий случай ему козырнул. После чего он очень постарался, правда — безуспешно, выбросить все происходящее сейчас в стране из головы и отправился к ребятам запускать самолет с резиновым мотором. По иронии судьбы, именно в тот момент, когда Александр изо всей силы швырнул самолет вперед и вверх, почти такое же движение сделал широкоплечий оперуполномоченный ГУГБ НКВД. Вот только в руке у него ничего не было, зато его здоровенный кулак со всей силы впечатался в челюсть Григория Евсеевича Зиновьева. Челюсть выдержала, но глаза Григория Евсеевича мгновенно остекленели, и он бесчувственным кулем повалился на руки двух других сотрудников НКВД, которые приняли его несколько грубо, но аккуратно. Они быстро освободили Зиновьева от маленького браунинга, лежавшего в кармане галифе, ловко надели наручники и выволокли обмякшее тело из кабинета.
А несколькими минутами раньше такие же бравые широкоплечие ребята арестовали Пятакова. После наступила очередь Радека, Каменева, Рыкова и еще очень, очень многих…

В ту ночь Сталин не приехал на Ближнюю дачу. Работы было слишком много и слишком много новой информации, которой с каждым часом, с каждой минутой становилось все больше и больше. И это было очень хорошо для Белова, Галета и коминтерновцев во главе с Димитровым. Потому что если товарищ Сталин ни за что не простил бы привлечения Саши к допросу Ягоды, то за участие мальчика в допросе Петерса и особенно его жены и дочери — он бы просто стер всех в порошок! В пыль, в труху лагерную, на удобрения бы перевел!..
Так что, ко всеобщему счастью, Иосиф Виссарионович не видел белого лица разоблаченной Мэй Петерс и ее расширенных от дикого ужаса глаз, когда Саша, поигрывая стилетом у лобка девушки, спокойно произнес:
— Говори, сучка! Матку выверну!..
И не слышал товарищ Сталин отчаянного визга девушки и ее захлебывающегося, торопливого голоса, перемежающегося рыданиями:
— А-а-а! Все скажу… Только умоляю… А-а-а! Уберите ЕГО!!!

А на следующее утро, после обязательной физзарядки и занятий с Надмитом, прямо за завтраком Димитров, сидевший за столом вместе со всеми, вдруг сказал:
— А что, товарищ Саша, может быть, съездим прямо сейчас к нам? — И заметив удивленные взгляды детей и Веры Степановны, которой Василий и Светлана рассказали беловскую версию вчерашних событий, добавил: — Тут мне двое немецких товарищей звонили: есть что-то новое. Вроде бы дядя твой… — Димитров на секунду замешкался, а затем бухнул, точно нырнул с головой в омут: — Тот самый, что еще с товарищем Либкнехтом работал…
Саша сделал страшные глаза, и, заметив это, болгарин понятливо замолчал.
— Конечно-конечно, — затараторила Вера Степановна. — Поезжай, Сашенька. Вдруг про родных своих что новое узнаешь? — Она поднесла к глазам краешек висевшего на шее полотенца. — Человеку без родни нельзя. Человек без родни — что дерево без корней…
Белов вышел из-за стола и молча пошел вслед за Димитровым. По дороге к ним присоединился Христо Боев, который с немалым удивлением услышал конец негромкой Сашкиной сентенции: «…вы бы мне еще Карла Маркса в родню записали…» Все трое уселись в ожидавший их «бьюик», который, взревев мотором и выпустив клубы синего дыма, помчал их в Москву.

Автомобиль остановился неподалеку от Кремля, и Саша с удивлением узнал дом, в котором в далеком будущем будет располагаться один из вестибюлей станции метро «Калининская» — «Александровский сад». Он много раз проходил мимо этого дома, спеша по делам службы в той, прошлой-будущей жизни, но понятия не имел, что здесь когда-то, а именно — сейчас располагался самый мощный в мировой истории центр спецслужб — Исполком Коммунистического Интернационала.
Димитров распахнул тяжелые дубовые двери:
— Прошу… — И обронил охране: — Это — со мной.
А еще через несколько минут Белов вместе с Боевым, Димитровым и улыбчивыми веснушчатыми финнами Куусиненом и Лехтосаари сидел в небольшом кабинете, утопая в огромном кожаном кресле. Димитров вызвал секретаря из приемной:
— Чаю? — спросил он, обращаясь к Саше, скорее для проформы, но неожиданно услышал:
— А что, в этой стране кофе вообще нет? В принципе?
Боев и Куусинен изумленно переглянулись, Лехтосаари уставился на Александра, широко раскрыв глаза, а Димитров только и смог, что переспросить:
— Кофе? Ты, момче, хочешь кофе?
— Да. Только без, мать его, цикория! И без ячменя с желудями.
Лехтосаари икнул, а Куусинен выдавил сипло:
— Со сливками?
— С кофе, если можно. Был бы постарше — попросил бы ликерчику или коньячку, а так — просто кофе. Черного, как ночь, крепкого, как камень, горячего, как огонь…
— И сладкого, как грех, не так ли? — улыбнулся Димитров. И снова не угадал.
Саша поморщился:
— Вот не люблю я сладкий кофе. Приучали арабы… то есть отец приучал к кофе по-арабски, а я так и не оценил. А вот если найдется холодная вода и балдъя — это было бы здорово…
Боев переглянулся с Димитровым и вышел. А хозяин кабинета велел принести воды, достал из шкафа медный таганок, турку, спиртовку, кофейные чашечки в латунных подставочках на таком же подносе, пакет кофейных зерен, бронзовую меленку и принялся священнодействовать. Он тщательно отобрал зерна, бросил их в мельницу и принялся вращать ручку, приговаривая:

Меленем кафе,
Меленем на прах,
Заварим кафе,
Всичко за радост,
Всичко за учудващо,
Нас на полза.

Вернулся Боев с пиалой, полной густой желтоватой массы, и кувшином воды, в которой позвякивали кусочки льда. Следом за ним вошел секретарь с большим чайником в руках. Димитров разжег спиртовку, подставил ее под таганок, высыпал смолотый кофе в турку и долил горячей воды из чайника. Затем забрал у секретаря ложечки, воткнул их в пиалу так, что они встали по концам лучей невидимой правильной пятиконечной звезды. Тем временем на столе появились стаканы, которые Христо Боев наполнил ледяной водой.
Секретарь вышел, а Димитров снял турку с огня, покачал в руке и снова поставил на таганок. Через несколько минут он повторил это действие, и только потом разлил благоухающий напиток по чашечкам.
Белов аккуратно принял чашку из рук Боева, сделал глоток, бросил в рот кусочек балдъя и запил холодной водой. По его лицу разлилось выражение неописуемого блаженства, он сладко зажмурился, и все повторилось в том же порядке: кофе — балдъя — ледяная вода…
Куусинен и Лехтосаари едва заметно морщились, дегустируя крепчайший несладкий кофе, но болгары пили божественный напиток с таким же, как и Белов, удовольствием. Когда Саша допил первую чашку, Боев тут же налил ему новую.
— Добрый кофе?
— Млять, товарищ Христо! Если б ты только знал, как давно я не пил нормального кофе. А уж про настоящий, правильный — вообще молчу… — Александр уселся поудобнее. — Я боялся, что будет бразильский, а у вас, товарищ Димитров — йеменский. Роскошь, честно… — Он снова отхлебнул кофе, зацепил ложечкой сладость из пиалы, глотнул из стакана. — Э-эх… Я чумею, дорогая редакция… Лет двадцать так не сиде… Упс!
Четверо сотрапезников резко повернулись и уставились на него в упор. Саша исподлобья поглядел на них, медленно переводя взгляд с одного на другого, затем широко улыбнулся, но улыбались только его губы…
— Черт, совсем постарел. Расслабился… — Чашка со звоном брякнулась на стол, а Саша уже стоял готовый к броску. — И что, интересно, мне теперь с вами, товарищи дорогие, делать? А?
Куусинен откинулся назад на стуле, словно ненароком откинув полу пиджака. Лехтосаари застыл как изваяние, но его рука осторожно, по миллиметрам, двинулась к брючному карману. Христо Боев зримо напрягся, точно приготовившись к свирепому, тигриному прыжку. В кабинете висело гнетущее молчание, и с каждой секундой оно становилось все тягостнее и тягостнее. Казалось, что тишину можно резать ножом…
На самом деле голова Александра, подстёгнутая адреналиновым штормом, думала немного о другом. Что ЕМУ теперь с этим делать? Ведь поступки его и даже слова никак не тянули на пятнадцатилетнего подростка, даже прошедшего Крым и Рым. И решение, простое как кирпич, мгновенно кристаллизовалось и начало обрастать подробностями.
— Как говорил один мой давний знакомый Шарль Талейран: «Это больше, чем преступление, это ошибка». Давно живу, товарищи, вот и расслабился.
— Ну-ну, — раздался успокаивающий низкий голос с болгарским акцентом. — Успокоились, товарищи, успокоились.
Димитров вышел на середину кабинета и повернулся к Белову:
— Ты уж нас извини, товарищ Белов, но то, что ты — не ребенок, мы поняли еще вчера утром. Обсудили с товарищами, ну и вот…
— Понятно, — продолжая фиксировать глазами всех, сказал Саша. — И что решили?
Боев кашлянул:
— Юнак, мы не воевать собрались. Мы просто спросить хотим…
— Спрашивайте. Если смогу — отвечу…

…Через час все пятеро снова сидели и мирно попивали кофе.
— Значит, война? — медленно спросил Куусинен. — И ничего нельзя сделать?
— Можно, наверное, — сделав новый глоток, задумчиво произнес Саша. — Но война все равно будет. На год-два позже — может быть, но будет. А то и на год-два раньше… Да вы и сами знаете.
Боев налил еще кофе, придвинул чашку Александру, а сам закурил:
— Возможности оттянуть войну лет на десять-пятнадцать совсем нет?
— Нет. Американцы… — Он сделал глоток и с минуту медитировал. — Понимаешь, Христо, янки война нужна как воздух. Экономически они малоэффективны, а значит, им необходим способ ограбить ближнего. Сейчас план строится на немцах. Гитлер, может быть, и гениальный тактик, но как стратег он — нуль. Абсолютный. Его выкармливают на нас.
— Но у Германии сейчас ничего нет, кроме долгов, — рассудительно произнес Димитров, цепляя ложечкой балдъя из пиалы. — Их придется долго выкармливать.
— Не так уж и долго, — хмыкнул Куусинен и тоже закурил. — У них остались мощная промышленность и обозленный народ, из которого получаются замечательные солдаты…
Снова воцарилось молчание. Димитров встал и принялся молоть новую порцию кофе.
— Реваншистов возглавляет Гитлер, — задумчиво произнес Лехтосаари. — Если с ним что-нибудь случится…
— То придет кто-то другой вместо него, — рассудительно заметил Боев. — Еще как бы не хуже…
— Рём придет, — сказал Димитров, ставя турку на таган. — А после Рёма — Геринг, вероятно…
— Сказка про репку, — прокомментировал Белов. — Жучка — за внучку, внучка — за бабку, бабка — за дедку…
Следующие две минуты он объяснял присутствующим, что это за сказка. Посмеялись…
— Личный террор тут ничего не даст, — проговорил Куусинен, закуривая новую папиросу. — Не стоит уподобляться анархистам прошлого века…
— Хорошо бы угробить ВСЮ верхушку нацистов, — задумчиво произнес Саша, склонившись над чашкой. — Технически это вполне осуществимо, вот только как их собрать в одном месте?..
Тут он поднял голову и вздрогнул: все четверо замерли и смотрели на него, точно кролики, загипнотизированные удавом.
— Товарищ Саша, — медленно, выделяя каждое слово, начал Димитров. — В начале сентября в Нюрнберге запланирован съезд НСДАП. И на него они соберутся ВСЕ…
По лицу Белова вихрем промчался калейдоскоп самых разных эмоций, чувств и реакций — от «Какого ж вы молчали?!!!» до «Песец, приехали!!!» Наконец он справился с собой и очень вежливо спросил:
— А скажите, товарищ Димитров: когда точно он будет проходить? И где конкретно? Поподробнее попрошу…
Димитров недоверчиво покачал головой:
— Ничего не выйдет — безопасность этого места обеспечивается очень плотно. Собаки, сапёры, штурмовики и вообще не подойти…
Белов напрягся, мысленно досчитал до пятидесяти по-китайски, а потом обратно — от пятидесяти до нуля, но уже по-испански. И лишь тогда снова очень вежливо ответил:
— И все же я прошу вас, товарищи, предоставить мне подробные планы здания, в котором будет проходить съезд, а также планы города и крупномасштабную карту его окрестностей… — Он снова улыбнулся одними губами. — Я полагаю, что будет лучше, если окончательное решение о возможности акции будет принимать специально подготовленный профессионал…
При этих словах Боев чуть заметно дернулся, но промолчал. Однако Саша заметил его движение…
— Христо, а сколько видов взрывчатки ты знаешь и со сколькими тебе лично доводилось работать?
— Ну, примерно… двадесть…
— Ну вот. А я — восемьдесят два, из которых около двух десятков могу изготовить своими руками. На месте, из подручных материалов…
Димитров и Куусинен изумленно переглянулись, Лехтосаари удивленно сглотнул, а Боев секунду ошарашенно смотрел на мальчика, затем хлопнул себя ладонью по бедру:
— Сдаюсь, юнак…

11

Вечером того же дня коминтерновский «бьюик» высадил Сашу у дверей Ближней дачи. Белов сразу же заметил, что охрана уменьшилась до штатной численности: курсанты и коминтерновцы исчезли, равно как и пропали с глаз пулеметные гнезда и огневые ловушки. Жизнь возвращалась в нормальную колею…
— О, товарищ Белов! — перед ним вырос рязанец Алексей. — Тебя тут товарищ Власик искал. Искал-искал, потом плюнул и уехал.
— Куда плюнул? — хмыкнул Саша.
— На нас, — ухмыльнулся Глудов. — Мы тебя часа два прикрывали, не рассказывали, что ты с товарищами Димитровым и Боевым умотал. Василий и Артем тоже не сдавались, а товарищ Надмит, тетка твоя и… — тут парень понизил голос и хитро подмигнул. — Светланка так и не раскололись. О как! Цени, паря.
— Ценю, — кивнул Белов. — Спасибо тебе, Леха. Классный ты парень…
И с этими словами он пошагал вперед, одновременно сдвигая на живот полевую кожаную сумку немецкого производства — подарок Куусинена. Там лежали: кулек с изюмом, курагой, черносливом и сушеными персиками, презентованные болгарами, и фунтик из вощеной бумаги с финским мямми — подарок от финнов. Вот, правда, если первым подарком Александр собирался порадовать свою новообретенную семью, то с мямми было сложнее. В прошлой-будущей жизни ему доводилось пробовать этот десерт с, прямо скажем, весьма своеобразным вкусом. Положим, ему-то он нравился, так же как и вкус мустамаккары — традиционной финской кровяной колбасы, но как к этому странному черному вязкому месиву отнесутся Вася и Артем, а тем более — Светлана и тетя Вера, Александр ответить бы не рискнул…
— Сашка! — легкая на помине Светлана буквально напрыгнула на него из-за угла. И тут же затараторила: — Опять весь день в Коминтерне пропадал? И что они к тебе так привязались? Скучные, вечно такие таинственные… Как Джон Сильвер из «Острова сокровищ»…
— Ну, Сильвер как раз таинственным не был, — усмехнулся Саша. — Насколько я помню роман Стивенсона, Джон-окорок изображал из себя очень даже открытого и компанейского гаврика. Вот если бы ты вспомнила роман того же Стивенсона «Дом на дюнах», то там и Норсмор, и Кессилис — довольно-таки угрюмые, нелюдимые и таинственные ребята…
— Ой, а я его не читала, — объявила Светлана. — А это интересная история?
— Ну, как сказать… — И с этими словами Белов вытащил из сумки болгарский подарок. — Угощайся. Это как раз коминтерновцы передали…
Минут через двадцать вся компания — Саша, Василий, Артем, Светлана и Вера Степановна с Надмитом уютно устроились у стола и попивали чай со свежими булочками и коминтерновскими подарками.
— А это тут что, Сашенька? — спросила Беляева и отщипнула кусочек мямми. Осторожно прожевала. — Ой, да это ж калужское тесто! Только вкус какой-то… непривычный.
— На микстуру от кашля похоже, — внес свою лепту Василий, тоже попробовавший финского угощения. — Но ничего, вкусно…
Белов же больше налегал на булочки. Вера Степановна расстаралась, и сдоба была почти горячая, сладкая, тонко пахнущая корицей. Когда-то, очень-очень давно, много лет тому вперед, такие же булочки пекла бабушка Александра, и он их очень любил, хотя за последние десятилетия почти забыл их вкус.
— Какие у тебя шеверюшки классные вышли, тетя Вера, — Саша ухватил с блюда еще одну булочку. — Прямо как дома…
Вера Степановна вздрогнула, удивленно посмотрела на мальчика и вдруг ляпнула:
— Ой, а у вас их тоже шеверюшками называли?
Белов чуть не поперхнулся сдобой и мысленно обматерил себя последними словами. Расслабился, идиот! Откуда в семье немецких аристократов могло появиться название из русских говоров с верховьев Оки?! Дубина!
Но к счастью, никто не обратил на это внимания. Дети увлеченно жевали сухофрукты, которые оказались в тогдашнем СССР большой редкостью. Светлана набила рот изюмом и черносливом и теперь, счастливо улыбаясь, плевалась косточками. Артем оценил сушеные персики и, совестливо вздыхая, тянул уже десятый. Один Надмит, тихо пристроившись на уголке стола, пил пустой чай, изредка прикусывая крошечный кусочек колотого рафинада.
— Почтенный дао, а почему вы ничего не едите? — поинтересовался Саша, заметивший такую скромность тибетца. — Невкусно?
Надмит улыбнулся, отрицательно покачал головой:
— О нет, рожденный трижды. Все это, наоборот — очень вкусно. Но мудрость маг-цзал учит нас, что не надо ослаблять тело сластями, исключая мед горных пчел. Да и тот следует принимать весьма умеренно…
— Мед?! — поразился Василий, внимательно прислушивавшийся к словам тибетца. — А как же ты… то есть вы сахар едите?
Вместо ответа Надмит протянул ему ладонь, на которой лежали несколько кусочков. Василий попробовал и тут же выплюнул:
— Соль?! — пораженно спросил он. — Вы чай с солью пьете?
— Конечно, — спокойно ответил бывший монах. — Мудрые даосы говорят: чай — благо для души, соль — отрада для желудка. Разве можно лишать душу сродства с утробой?
Василий обалдело покачал головой, но Саша наклонился к нему и прошептал:
— Ты еще настоящий чай по-тибетски не пробовал. Вот это напиток так напиток…
— А как это? — тоже шепотом поинтересовался Красный.
— Вместо воды — молоко, плюс — масло, соль и мука. Вместо масла иногда ячий жир.
— Какой? — подавился курагой Василий.
— Ячий. Там такие лохматые быки есть — яки. Вот их жир и используют…
Наверное, разговор мог продолжаться и дальше, но тут Светлана наконец расправилась с черносливом и изюмом и поспешила принять участие в разговоре:
— Саша, а ты еще к ним… ну, к дяде Димитрову и к остальным, поедешь?
Белов засмеялся:
— Что, еще попросить? Изюму, черносливу, кураги?
— Ага, — девочка улыбнулась неожиданно взрослой улыбкой. — Нам такого никогда не дарили, а тебе, наверное…
— Наверное, — согласился Саша, — хотя и не сразу. Я сильно подозреваю, что они отдали мне все, что у них было…
Он сидел за столом, болтал о пустяках, смешил Светланку, а сам все время думал о предстоящей акции. Если все эти гады соберутся вместе, будет здорово. Очень здорово. Правда, Боев и Димитров говорили, что будет охрана с собаками… Интересно, а в это время уже есть собачки, натасканные на взрывчатку? Бляха, жаль, что учился в «керосинке», а не в институте шпионов-диверсантов. Вот только вузов таких, кажется, не существует… а в губкинском чему могут научить? Хотя взрывы там изучали довольно подробно, «полуостров воспламенения» например… ТВОЮ-ТО МАТЬ!!!
Белов еле-еле удержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу. А ведь это — идея! ИДЕЯ!!! Вот что: если другие способы не сработают, то вот это — вполне вариант! Вариант, господа хорошие…
— Ой, Сашенька, как все-таки хорошо, что ты с этими товарищами из Коминтерна побыл, — всплеснула руками Вера Степановна. — Прямо светишься весь…

На следующее утро скромный неприметный «форд» неторопливо катился по улицам Москвы.
— Вот, тут налево, — сидевший рядом с Сашкой сотрудник охраны Сталина кивнул на переулок. — Отличный скорняк. На всю службу сапоги тачает. Даже самому Хозяину, — он поднял указательный палец к небу.
— Ну, посмотрим… — Александр вышел из машины и, привычно оправив рубаху, дождался, пока сопровождающий подойдёт к двери под вывеской «Сапожник», и шагнул следом.
В мастерской остро пахло кожей, каким-то нефтяным запахом и клеем. Сам мастер, невысокий и худой мужчина лет пятидесяти, кивнул энкавэдэшнику словно знакомому.
— А, Михаил. Чего пожаловал, или сапоги уже сносил?
— Нет, уважаемый Араван Аразович, вашим сапогам сноса нет. — Охранник Сталина улыбнулся. — Тут вот малец штуку одну придумал… Ну он сейчас сам всё объяснит.
— Штука простая. — Сашка шагнул вперёд и положил на узкий стол разделявший мастерскую лист бумаги. — Две ременные петли. Ремни шириной где-то в два пальца. Должны иметь регулировку по длине, и внизу петли для крепления к поясному ремню. Здесь ещё один ремешок, с регулировкой, а вот здесь, — карандаш скользил по довольно подробному рисунку, — кобура, а с другой стороны два кармашка под магазины. На кармашках никаких застёжек, магазины должны сидеть довольно плотно, и выниматься с усилием. Так же и с кобурой. Пистолет должен сидеть плотно, за счёт кожи, облегающей корпус. Нужно для начала десять комплектов.
Сапожник спокойно выслушал пояснения Александра и, сделав несколько поясняющих вопросов, посмотрел на второй чертёж.
— А там что?
— Тоже кобура, но для ношения оружия на ноге. Вот такого. — Александр выложил на стол «Браунинг FN 1910». — Но это после первого заказа.
— Срок?
— Как всегда, ещё вчера. — Александр улыбнулся и выложил на стол двести рублей. — Если не хватит, скажите, я ещё подвезу.
— Быстрый больно. — Пожилой армянин улыбнулся, и было непонятно, хвалит он Белова или ругает. — Приезжай завтра. Всё тебе будет…

Несколько дней подряд Сталин оставался ночевать в Кремле. Нити заговора разматывались не быстро и многие обрывались, едва наметившись. Но постепенно клубок разматывался, и все больше и больше врагов переставали быть тайными.
Зиновьев и Каменев активно давали показания. Ликовал Ворошилов: из его аппарата исчезли искренне ненавидимые им Тухачевский и Гамарник. Киров яростно чистил аппарат НКВД, набирая на должности коммунистов и комсомольцев из Ленинграда, да и просто — с заводов. Вернулись несколько человек, уволенных Ягодой, а еще нескольких Сергей Миронович с кровью выцарапал из других госструктур. И все это время Сталин руководил всеми этими преобразованиями. Ему было не до сна и тем более не до дачи. А потому он очень удивился, когда ему в Кремль позвонила Светлана. Удивился и даже слегка рассердился — много раз он объяснял дочери, что она не имеет права звонить ему на работу, а тем более — по прямому проводу.
Он уже хотел было отказаться от разговора, но услышал, как Светлана всхлипнула. По сердцу точно полоснули холодным лезвием: что-то случилось в семье!
— Что там у вас? — очень отчетливо произнес Вождь. — Что-то с тобой или с мальчиками? — И мысленно приготовился услышать самое худшее…
— Папа… Саша…
— Что с ним?
— У… у… уехал… в Германию-у-у-у…
— Куда?!
Иосиф Виссарионович непроизвольно махнул рукой, словно пытаясь отогнать от себя эту новость. Вытер лоб, глубоко вздохнул, успокаивая разом взбунтовавшиеся нервы, и повторил вопрос:
— Куда он уехал?
— В… в Германию, — снова всхлипнула Света. — Мне письмо оставил… тебе тоже… А сам — сам уехал… с дядей Христо…
Сталин сжал телефонную трубку так, что захрустел эбонит. Почему он не прислушался к голосу разума, который предупреждал его: нельзя доверять этим махновцам, этим абрекам из Коминтерна!
Он уже хотел сказать Светлане, что немедленно приедет, но в этот момент к нему бесшумно подошел Поскребышев и положил перед ним записку. Там твердым почерком значилось: Тов. Губкин ожидает в приемной.
— Тату, я тебя очень прошу: его письмо ко мне никому не показывай. Сейчас приедет товарищ Галет — он его заберет. А я обязательно приеду вечером…
И, не слушая больше всхлипов Светланы, он дал отбой. Повернулся к Поскребышеву:
— Вызовите ко мне Димитрова. Срочно. — Подумал и добавил: — Немедленно. А пока — пригласите товарища Губкина…
Иван Михайлович цвел, точно майская роза. Глядя на него, Сталин внутренне улыбнулся: пожилой академик только что не подпрыгивал от нетерпения и вел себя, словно гимназист, впервые пришедший в дом терпимости. Увидев Сталина, Губкин немедленно кинулся к нему, буквально крича:
— Получилось! Товарищ Сталин, получилось! Все проверили на заводе — пилотная установка работает великолепно! Немного иные выхода, но главное — работает!
— Товарищ Губкин, успокойтесь, — теперь Сталин улыбнулся уже открыто. — Что получилось, что работает, какие выхода?
Сбиваясь, захлебываясь и перескакивая с одного на другое, Губкин рассказал, что на Московском керосиновом заводе запустили уменьшенную копию промышленной установки каталитического крекинга — пилотную установку и проверили некоторые параметры процесса. Почти все получилось: выход бензина и дизельного топлива был несколько меньше того, который указал Белов, но это — ничего. Подгоним, подрегулируем, подправим, доработаем! Главное, что принцип полностью оправдался…
— Товарищ Сталин, я вас очень прошу: товарищей, которые предоставили нам эту документацию, надо обязательно наградить! Возможно, они даже не представляли, ЧТО они добыли! Но это… это — переворот! Нужно включить в план строительство подобных установок в Ярославле, Баку, Саратове и Грозном! И в Москве, разумеется!..
Глядя на восторженного академика, Сталин вдруг вспомнил данную кем-то характеристику Губкина: «Обладает исключительным чутьём на чужие идеи и без зазрения совести пользуется ими…» Если даже это и правда, то в данном случае его «исключительное чутье» только на пользу. Значит, предложения «товарища Саши» имеют большое практическое значение. Впрочем, он в этом и не сомневался…
Сталин согласился с Губкиным о необходимости включения в пятилетний план строительства подобных установок и завода по производству катализатора, пожелал академику всяческих успехов, пошутил по поводу того, что «к Новому Баку нужны и новые методы переработки нефти, ведь „топить можно и ассигнациями“, не так ли, товарищ Губкин?» Но мысли его были заняты уже другим: есть ли возможность вернуть Александра Белова обратно, предотвратив эту безобразную авантюру, или нет? По всем признакам — такая возможность есть. Нужно просто дать указание на границы задерживать до окончательного выяснения всех мальчишек подходящего возраста, и все. Куда он денется? Никуда он не денется. Ишь ты, Гриневицкий какой нашелся!..
Проводив Губкина и пожелав ему дальнейших успехов, Сталин немедленно отдал приказ о розыске мальчика. Поскребышев связался с Кировым и передал ему распоряжение Сталина. Тот ответил, что соответствующие депеши будут разосланы в течение ближайших десяти минут, и заверил, что через границу мышь не проскользнет, не то что мальчишка. И в этот самый момент с проходной сообщили, что приехал Димитров…

— …Хотелось бы узнать у товарища Димитрова: с каких пор Коминтерн принимает собственные решения, не советуясь и не согласовывая их с всесоюзной коммунистической партией большевиков? И еще хотелось бы спросить товарища Димитрова: не слишком ли много Коминтерн взваливает на плечи одного ребенка? Коминтерн — такая слабая организация, товарищ Димитров, что не может обойтись без детей?
Димитров стоял посреди кабинета, а Сталин, не торопясь, мягко ходил вокруг него, словно бы примеряясь — с какой стороны удобнее напасть? В руке Иосифа Виссарионовича было зажато письмо Белова, привезенное Галетом. Он развернул его и прочитал:
— «Товарищ Сталин. Необходимо немедленное решение вопроса с нацистской верхушкой Германии. Наиболее целесообразно поручить это мне, как единственному профессионалу, имеющему необходимую подготовку. Внедрение — по линии Коминтерна. Доклад — по выполнении…» Ну, дальше неважно. И вот теперь хочется спросить: как это получилось, что руководство Коминтерна и лично товарищ Димитров принимают решение послать ребенка на такое серьезное задание? И отдает ли руководство Коминтерна и лично товарищ Димитров себе отчет в том, что в случае неудачи Союз ССР окажется в международной изоляции в лучшем случае? А в худшем — подвергнется международной интервенции, как государство-террорист, государство-убийца! И что ответит товарищ Димитров?
С этими словами Сталин буквально впился в секретаря Исполкома Коминтерна глазами. Димитров не выдержал и отвел глаза, но ответил твердо:
— Товарищ Сталин, это — не скоропалительное решение. Вопрос о ликвидации нацистской верхушки Германии давно и внимательно рассматривался в Коминтерне. Мы ответственно подошли к решению этого вопроса, а то, что в качестве кандидатуры основного исполнителя выбрали товарища Белова, то это, конечно, явилось несколько спонтанным, однако до недавнего времени мы не могли рассматривать эту кандидатуру, по понятным причинам.
— Товарищ Димитров, понимает, что он не на трибуне? — желчно поинтересовался Сталин. — Может быть, стоит сказать проще: увидели подходящего паренька и вцепились в него? Мертвой хваткой вцепились, волки голодные!
Димитров негромко хмыкнул:
— Да уж, паренек. На Лубянке, когда Ягоду брали, семерых завалил — моите зачита! А уж на допросах…
— Вы что, допрашивали его?! — тихим свистящим голосом спросил Сталин и так, что Димитров покрылся холодным потом.
— Нет, он нам помогал допросы вести…
— Та-а-ак, — протянул Сталин. — Та-а-ак…
Он вдруг поднял голову и снова поймал взглядом глаза секретаря Исполкома Коминтерна.
— Вот что я тебе скажу, Бриллиант, — произнес он звенящим от ярости голосом. — Запомни: ты жив, пока жив Белов. Если с ним что-то случится… Если с ним только что-нибудь случится…
Он не договорил, но и без лишних слов было понятно, ЧТО случится, если…
— С ним ничего не случится, — ответил Димитров. Внешне он сохранял спокойствие, но голос его предательски дрогнул. — Он — не мальчик. Он только выглядит, как ребенок. А так он — взрослее меня. А может быть, всех нас вместе взятых, товарищ Сталин…
«Товарищ Саша им ничего определенного не сказал, — понял Сталин. — Как и обещал…» От этого стало теплее на душе, но тут же снова резануло холодом: «Мальчик… та его вторая половина… Как он посмел погнать ребенка на ТАКОЕ?! Мальчик должен был жить, играть, любить… А вместо этого он станет убивать. И какой же вырастет его вторая половина, если уже сейчас… Насколько же жесток был товарищ Ладыгин, если он… без колебания… Дети не должны делать такого!.. Ни за что!» И с этими мыслями он удовлетворенно сказал:
— Остается только радоваться, что не все такие опрометчивые, как товарищ Димитров и его товарищи из Коминтерна. Границы уже перекрыты, и Белова скоро вернут в Москву.
Димитров отрицательно покачал головой:
— Нет, товарищ Сталин, не вернут. Сегодня в шесть тридцать по московскому времени товарищ Белов вылетел на самолете в Кенигсберг…

В аэропорту Девау было солнечно. Трехмоторный Ju-52 пробежал по полю, подпрыгнул, развернулся и встал. Открылась гофрированная дверь, упала на землю легкая дюралевая лесенка и по ней стали спускаться пассажиры. Первым вышел какой-то важный чин в мундире министерства иностранных дел Рейха, за ним — двое молодых людей в одинаковых костюмах и шляпах с мешком дипломатической почты. Следом спустилась целая семья: отец в строгом сером костюме и с партийным значком на лацкане, мать в лёгком платье и сын. Молодая женщина держала своего сына за руку, а тот со всем пылом юного задора тянул мать за собой. На шее юноши развевался черный галстук Гитлерюгенда, а на рукаве коричневой рубашки виднелись нашивки разведчика, штандартоносца и заместителя командира отряда. Он приветствовал таможенников и пограничников таким звонким и радостным «Хайль Гитлер!», что те невольно подтянулись и тоже заулыбались. Отец юного нациста предъявил документы, из которых следовало, что инженер Дитц, сотрудник компании BASF, пребывал в служебной командировке в России и теперь следует домой, в Нюрнберг.
— Поездом было бы удобнее, — заметил один из таможенников.
— Удобнее, — виновато улыбнулся, разводя руками, Дитц. — Но вот обещал этому нибелунгу, — он незаметно указал на сына, — что мы полетим на самолете. Если он хорошо закончит учебный год, а он закончил его так, что отказаться не было никакой возможности…
— Зигги вообще балует этого негодника, — сердито вмешалась моложавая фрау Дитц, поправляя выбившийся из-под шляпки белокурый локон. — Того гляди, сядет нам всем на шею…
Дитц покраснел и потупил голову. Таможенник, на собственной шкуре знавший, что может устроить домашний тиран в юбке, сочувственно усмехнулся и поторопился закончить все формальности. И семья, возглавляемая активистом Гитлерюгенд, проследовала на вокзал.
А в тот самый момент, когда Ju-52 катился по зеленому полю Девау, в Волынском зареванная Светлана сидела и в десятый раз перечитывала письмо от Саши… Сашеньки…

Сестренка, родная!
Так сложилось, что я должен уехать. Ты не переживай: скоро я вернусь. Просто сейчас очень надо. В Германию. Честное слово, вернусь — подарков навезу. Так что не грусти и держи хвост пистолетом. А Красному передай: будет тебя задирать — по шее получит. По полной программе.
Тетя Вера и Надмит присмотрят за тобой. Да и за всеми вами. Ваське и Артему — большой привет. Папе отдай письмо, которое я вложил в твое.
Не скучай! Ты будешь светить мне, Светка, пока я буду в этой немецко-фашистской яме. Пока.

Перед «пока» было еще что-то тщательно замазанное чернилами, но на просвет можно было прочитать «Целу…» Светлана проглотила слезы и прошептала: «И я тебя целую, Сашенька. Целую, целую, целую…»

Двухмесячная подготовка к проведению партийного съезда НСДАП близилась к завершению. Зал Луитпольда, вмещавший более шестнадцати тысяч человек, берлинские криминалисты проверили вдоль и поперёк с собаками и оставили под охраной штурмовиков, которых к открытию нагнали почти пять тысяч человек. Готовился к такому знаменательному событию и Александр, проживавший в окрестностях Нюрнберга под видом студента университета, изучающего флору и фауну альпийских предгорий. Это давало ему возможность свободно перемещаться, пока представивший свои документы в аренду студиозус наливался дешёвым пойлом и кутил с девочками в Киле.
К пятому сентября и у него и у организаторов всё было готово. Отшумел помпезный парад штурмовиков СС и СА, и в зале собралась вся верхушка Рейха, чтобы провести первое заседание, посвящённое «Съезду единства и силы», как был назван очередной фашистский шабаш.
Торжественное открытие и довольно красивое световое шоу, организованное Альбертом Шпеером, Александр наблюдал через крохотное отверстие в потолочном перекрытии, где стояли пять пятидесятилитровых баков с окисью этилена и два пятидесятилитровых баллона с кислородом.
— Всё, — Александр кивнул помощнику — пожилому немцу, работавшему в зале смотрителем систем вентиляции. — Проверяем последний раз и уходим.
Он с натугой поднял тяжёлую крышку сундука для инструментов и смёл ветошь в сторону. Там, под тряпками и фальшивым полом, находился пульт управления, сработанный в Радиоинституте РККА по его заказу.
Щелкая тумблерами по порядку, он смотрел, как загораются зелёные лампочки, и когда очередная лампочка не загорелась, перекинул выключатель вниз, но проводка шестой плети не работала. А вот это было совсем плохо.
— Чёрт, чёрт, чёрт! — выругался Белов. — Прозвонить плеть ещё можно, а вот лазить по вентиляции и ремонтировать проводку времени совсем нет.
Повисла тяжелая пауза. Было слышно лишь дыхание двух человек. Старик и мальчишка смотрели друг на друга в упор. Сашка облизал губы:
— Герр Майер, уходите. Я запущу систему вручную, — он подошёл к стене и сдёрнул кусок тряпки с ряда вентилей.
— Нет, сынок, это ты уходи, — пожилой мужчина ласково потрепал парня по встопорщенным светлым волосам. — У меня с этой сворой свои счёты. А ты ещё пригодишься нашей стране.
Размышлял Белов недолго. Он вытащил из кармана блокнот и карандаш в стальном корпусе. Вырвал листок:
— Пишите адрес семьи. Я вывезу их в Россию. Не обещаю золотых гор, но нуждаться они не будут.
Старик не стал спорить. Он проворно нацарапал на клочке бумаги адрес, Саша взял его, несколько секунд всматривался в текст, запоминая, а потом сжёг в пламени зажигалки и растёр пепел.
Обнявшись на прощание, Александр быстро, но бесшумно спустился по металлической лестнице в подвал, откуда по канализационному коллектору вышел к станции водоочистки и сел в поджидавшую его машину.
Как раз в этот момент гулко ухнуло, и в спину толкнула пусть и ослабленная расстоянием, но всё ещё жёсткая ударная волна, а над лесом поднялся дымный «гриб».
— Клаус? — Водитель был немногословен.
— Остался. Цепь взрывателей не сработала. Пришлось работать по запасному варианту, — сухо произнёс Александр, но голос его дрогнул.
— У Клауса штурмовики сына забили до смерти… — произнёс водитель и прижал педаль акселератора, разгоняя «опель-кадет» по автостраде. — Ему повезло, что он смог рассчитаться с коричневыми.
Отсчитав тридцать минут после ухода мальчишки, Клаус Майер со странной улыбкой открутил все семь кранов и включил систему вентиляции на максимальный режим. Через нестандартно широкие горловины газ вытек в зал в течение трёх-четырёх секунд. И ставя точку, техник включил рубильник аварийного освещения. Лампы, установленные по периметру зала, были заменены на такие же, но со взрывателями внутри.
Зрители в зале не успели ничего понять, как весь объём огромного зала детонировал с силой десятка авиабомб.
Мощные стены, поддерживавшие толстый и очень прочный потолок здания, дали лишние миллисекунды для детонации всего объёма смеси, и лишь потом брызнули осколками бетона и кирпича. А крыша здания, разом лишившись опоры, рухнула вниз с пятнадцатиметровой высоты на месиво из тел, хороня любые шансы на выживание.
Взрыв был такой силы, что в домах в радиусе трёх километров повыбивало стёкла, а ближний круг охраны, состоявший из штурмовиков, буквально выкосило осколками и обломками.
Но в утренней швейцарской газете, которую Белов читал в маленьком женевском кафе за завтраком, обо всех этих ужасах написано не было. И не потому, что швейцарские журналисты плохо владели пером — вовсе нет! Просто они еще не располагали нужной информацией, а потому газета сухо упоминала о какой-то «аварии в Нюрнберге, повлекшей за собой человеческие жертвы», число которых уточнялось. Мальчик отложил прочитанную газету, оставил чаевые, прикоснулся пальцами к смешной кепке с завязанными сверху «ушами» в благодарность за обслуживание и вышел из привокзального кафе.
А через трое суток он уже сидел в капитанской каюте сухогруза «Октябрь» и пил крепчайший ароматный чай из огромной жестяной кружки и закусывал настоящими одесскими баранками.

Примерно за месяц до описанных событий в здании Исполкома Коминтерна состоялась весьма важная встреча…
— …Таким образом, я считаю необходимым обеспечить операцию прикрытия для акции товарища Темного, — веско произнес Димитров. — Для Союза ССР и для Коминтерна вообще совершенно недопустимо, чтобы хоть кто-то мог связать нас с Нюрнбергским взрывом.
— Наведем тень на забор! — эхом откликнулся Христо Боев.
— На плетень, товарищ Христо, — поправил его Мануильский, одергивая френч. — Да, надо помочь товарищу Темному. Оптимально — организовать диверсию или теракт в прилегающих странах: Австрия, Дания, Чехословакия.
— Чехословакия отпадает, — возразил кто-то из Восточной секции. — Там сейчас много наших — не стоит дразнить собак. Могут последовать репрессии, а там осели многие из шуцбунда после февральских боев.
— А в Дании у нас почти никого нет, — заметил Куусинен. — Датчане вообще весьма инертны…
— Австрия, только Австрия! — хором воскликнули Франц Бергер и Иоганн Дитрих. — Мы готовы хоть сейчас. Там остались верные товарищи, перейти границу из Чехословакии будет несложно…
Димитров посмотрел на Мануильского, потом — на Куусинена, дождался их одобрительных кивков и повернулся к Боеву:
— Очень хорошо. Христо, я думаю, что будет полезно пойти с ними и все подготовить на месте. Сигналом к вашей операции будет акция товарища Темного…

Вторник восемнадцатого сентября в Вене начался как обычный, ничем не примечательный день. Яркое и безоблачное небо над столицей Австрии, гудки автомобилей и звонки трамваев, сверкающие витрины магазинов, окутанные облаками вкусных запахов маленькие кафе и столовые… Разве что газетчики кричали громче обычного, но в этом не было ничего удивительного: взрыв в Нюрнберге породил так много вопросов, домыслов и сплетен, что все газеты — от солидной Die Presse до бульварной Kronen Zeitung, буквально наперебой обсуждали подробности и перипетии этого события.
Около десяти часов утра в Видене из трамвая кольцевой линии вышли несколько скромно, но чисто одетых пассажиров и направились в сторону вывески «Адвокат». В дверях один из них неловко замешкался, словно бы зацепился легким плащом за какую-то невидимую преграду. Он резко дернул руку, освобождаясь от досадной помехи, а его спутники уже вошли в здание и теперь поднимались на второй этаж. Отставший догнал их на лестнице, но шедший первым недовольно оглянулся и прошипел:
— Останься на лестнице, Франц.
Тот кивнул и остановился. Рука его метнулась под плащ, да так там и осталась. Остальные продолжили свой путь и распахнули обитую кожей дверь. Навстречу им поднялась было расфуфыренная секретарша, но первый коротко бросил: «К господину адвокату», и она молча села на свое место.
Посетители прошли в кабинет, где за большим столом красного дерева восседал импозантный мужчина в полувоенном костюме. Он поднял на вошедших голову, близоруко сощурился:
— Чем могу служить, господа?
— Герр Зейсс-Инкварт? Господин государственный советник? — несколько иронически поинтересовался один из вошедших. — Мы к вам по делу.
— Именем социал-демократической партии Австрии, — произнес другой и выхватил из кармана пиджака пистолет.
Это послужило сигналом для остальных. Они тоже вытащили оружие, и в кабинете затрещали выстрелы. Зейсс-Инкварт был буквально изрешечен двумя десятками пуль. На стол перед залитым кровью трупом легла бумага, подписанная «социал-демократами и всеми честными людьми Австрии». Этот приговор гласил, что «палач австрийского пролетариата, эсэсовец и палач Артур Зейсс-Инкварт приговаривается к смерти».
Выстрелы еще не успели замолкнуть, когда насмерть перепуганная, обмочившаяся секретарша бросилась бежать. Ей было очень страшно, он силилась закричать, но лишь беззвучно открывала рот, словно вытащенная из реки форель. Цокая каблучками, словно сорвавшаяся с привязи коза, девушка выскочила на лестницу и тут же налетела на человека в легком светлом плаще, который стоял, загораживая собой дорогу.
— Там!.. Там!.. — с трудом выдавила из себя секретарша, взмахнув рукой куда-то в пространство.
Но человек в плаще лишь ухмыльнулся:
— Вернитесь на место, фройлян. Все в порядке…
Секретарша ахнула, прикрыла рот рукой и тоненько заскулила. В этот момент сверху вышли те, кто только что расправился с Зейсс-Инквартом. И одновременно с ними в двери на первом этаже вошел человек в полувоенной одежде, такой же, как и на покойном адвокате. Увидев на лестнице группу людей, он вскинул руку в нацистском приветствии:
— Привет, товарищи по борьбе!
Человек в плаще выхватил из-под полы пистолет-пулемет:
— Сдохни, кровавый засранец!
«Штейер-Солотурн» пропел короткую песнь смерти.
— Это — Глобочник. Я узнал его! — крикнул стрелявший, не переставая нажимать на спуск. — Я видел его тогда, во Флоридсдорфе!
— Уходим! — скомандовал высокий человек в тирольской шляпе. — Заричняк, Гупманы — задержитесь!
Двое братьев Гупманов — Эрих и Йозеф, оба широкоплечие и хмурые, остановились как вкопанные. Третий — Заричняк, дернулся:
— Послушай, товарищ Корпф, это — не дело. Здесь сейчас полиции будет — не продохнуть…
Хлопнула дверь, обозначив, что последний из основной группы ушел. Тот, кого назвали Корпфом, повернулся к Заричняку:
— Конечно, — он жестко улыбнулся. — Ты ведь предупредил своих дружков из СС?
— Ты сошел с ума? — Заричняк побледнел. — Каких дружков? О чем ты говоришь?
— Ты знаешь, о чем я говорю, — Корпф сделал знак, и Гупманы разом схватили Заричняка за плечи.
— Я думаю, что Глобочник пришел сюда не случайно. Ты ведь сообщил о наших намерениях, только указал неверное время — на три часа позже. Поэтому-то эта нацистская свинья и приняла нас за своих… — с этими словами Корпф сунул руку под пиджак убитого Глобочника и вытащил пистолет.
Он дважды выстрелил в Заричняка, безвольно обвисшего в руках Гупманов, затем вытащил из кармана какую-то книжечку и сунул ее в карман убитого.
— Теперь пошли, — скомандовал Корпф.
В этот момент с улицы простучали выстрелы. Террористы выбежали из здания и увидели автомобиль, за рулем которого безвольно обмяк убитый здоровяк со шрамом на лице.
— Это инженер Скорцени, — сообщил обладатель пистолета-пулемета. — Тоже эсэсовец…

О взрыве на партийном съезде Сталину сообщили буквально через несколько часов после происшествия по дипломатическим каналам. Весь мир бурлил, обсуждая невиданное дело — одномоментную гибель всей правящей верхушки одной и весьма сильной страны, а Сталин лишь хмурился, не в силах побороть чувство глубокой тревоги за жизнь этого странного мальчишки. Да, он говорит, что ему больше шестидесяти, и ведёт он себя, как взрослый. Ну, как правило…
Иосиф Виссарионович неожиданно усмехнулся, вспомнив всегда неожиданные шалости Белова. Но здесь, в этом мире, он всё равно мальчишка. И нет у него того опыта, который есть у старших товарищей. А это важно.
— Это очень важно, — произнёс Сталин вслух и, сжимая в левой руке давно погасшую трубку, встал из-за стола, прошёлся по кабинету и остановился у окна, выходившего на кремлевский двор.
И ведь как сговорились все. Боев этот только что в рот мальчишке не смотрит. Димитров, старый подпольщик, прошедший такое, что хватит на пять биографий, предоставил в распоряжение Сашки своих лучших людей и носился по всему Союзу, выполняя заказы на взрывное оборудование. Ну ладно Димитров. Он сразу почувствовал в парне опытного варнака и быстро спелся, но вот китаец, или как там его… тибетец. Ну ведь в годах уже человек. Лет шестьдесят точно есть. И умный, и знающий, а туда же…
В тот же день Сталин отправил телеграмму с соболезнованиями в МИД Германии, а на следующий переговорил с недавно назначенным послом графом фон дер Шуленбургом о судьбе немецкого государства, немецких коммунистов и лично Эрнста Тельмана. Шуленбург не мог сказать ничего определенного относительно будущего своей Родины, но пообещал, что так или иначе примет участие в судьбе арестованных членов компартии и лично Тельмана.
— Ни для кого не секрет, господин Сталин, что коммунисты здесь ни при чём, — заметил посол, имея в виду взрыв в Нюрнберге. — Гитлер пересажал всех коммунистов, и что? Сейчас германское общество все больше и больше склоняется к тому, что этот прискорбный инцидент — дело рук иностранных разведок.
— Вот как? — Сталин был совершенно спокоен. Казалось, он даже скучал. — И кого же подозревает германское общество, господин посол? Не считают ли депутаты Рейхстага, что виновниками могут быть те, кто больше всего боялся реваншистских лозунгов покойного рейхсканцлера?
Присутствовавший на встрече нарком индел Чичерин глубоко вздохнул, поражаясь такому лихому нарушению протокола, но Шуленбург не обратил на это никакого внимания. Твердо глядя прямо в глаза Сталину, он отчеканил:
— Основным виновником мы считаем спецслужбы Французской республики, господин Сталин. Впрочем, возможно, что островитяне тоже приложили к этому руку.
Сталин раскурил трубку, предложил графу свои папиросы и неторопливо заметил:
— Английская буржуазия очень любит загребать жар чужими руками. И не в первый раз за большими преступления можно разглядеть английские уши. Но боязнь французов перед немецким возрождением и возможным реваншем…
Последние слова Сталин произнес с ТАКОЙ интонацией, что Шуленбург буквально подпрыгнул в кресле. Вечером того же дня в Берлин ушла шифровка, в которой говорилось о том, что советская разведка наверняка располагает неопровержимыми доказательствами причастности французов к Нюрнбергской трагедии…

— …Товарищ Сталин, к вам Будённый, — раздалось из интеркома, и Сталин подошёл к столу.
— Пригласи.
Двери распахнулись, и быстрым, энергичным шагом даже не вошёл, а влетел красный полководец.
— Читал? — Он бросил на стол сегодняшнюю «Правду» со статьёй о взрыве.
— Читал… — Сталин присел на стул и стал спокойно выбивать прогоревший пепел из трубки. — Я, можно сказать, её писал.
— Это как? — казак от удивления даже отшатнулся.
— А ты думаешь, чья это работа? — Иосиф Виссарионович с ленинским прищуром посмотрел на гостя.
— Неужели ИНО расстаралось? — Семён Михайлович нахмурился. — Там, конечно, лихие парни…
— Нет, не они, но копаешь близко.
— Дак… — Будённый замер от мысли, которая внезапно пришла ему в голову. — Подожди, неужели ты хочешь сказать, что…
— Что? — Сталин широко улыбнулся.
— Да нет, не может быть. — Семён Михайлович помотал головой, а потом задумался. — Или всё же он? Ну, мальчишка этот. Товарищ Белов, да? — Маршал буквально вперился взглядом в Сталина, ловя малейшие изменения в лице, и, видимо уловив что-то, буквально рухнул на жалобно скрипнувший стул.
— Скажу тебе больше, — спокойно сказал Сталин. — Там на подхвате было несколько правильных специалистов, но всю операцию он спланировал и провёл фактически в одиночку.
— Невероятно… — С остановившимся взглядом Будённый сидел, уставясь перед собой. И через несколько секунд уже осмысленно посмотрел на Сталина. — Слушай, Коба, так ему теперь орден давать нужно…
— Розг ему давать нужно, гакотсе бичи! — ворчливо произнёс Сталин. — Никому ничего не сказал, тихо спелся с Димитровым и утёк. Анархист он, вот кто!
— Анархист-то он, конечно, да, — осторожно произнёс Семён Михайлович. — Но какое дело сделал, а? Ты же понимаешь, на кого в этот раз германца откармливали? А так у нас будет ещё лет пятнадцать, ну десять минимум… Да мы за это время! — Он махнул рукой, словно в ней была шашка. — Нет, ты, конечно, ему горяченьких пропиши, но это же не меняет сути дела?
— Меняет, не меняет, а если он завтра побежит взрывать английский парламент? — Сталин наконец набил трубку табаком и начал её раскуривать. — У него знаешь, какой зуб на британских деятелей?
— А если у него зуб на британцев, — спокойно произнёс Будённый, — то я им что-то не завидую. — Герой гражданской войны пристукнул шашкой об пол. — Так чем ты его награждать будешь? — И, не дождавшись ответа Сталина, произнёс, глядя прямо в глаза: — Я ему, если что, свой краснознамённый маузер отдам. Заслужил.

12

СООБЩЕНИЕ АГЕНТСТВА РЕЙТЕР
20 сентября в Вене произошло убийство известного правого политика Зейсс-Инкварта. Судя по оставленному приговору и документам, обнаруженным у одного из нападавших, убитого в перестрелке, покушение организовали социал-демократы, в отместку за убийство канцлера Долъфуса. При покушении также погибли адвокат Одил Глобочник и инженер Отто Скорцени, бывшие единомышленниками погибшего.
«The Guardian», 21 сентября 1934 г.

Вайолит — Центру
В 1620 09.10.1934 в Марселе осуществлена операция «Тевтонский меч», и исполнитель — Шофер погиб. Отмщение свершилось. Хайль Гитлер!

СООБЩЕНИЕ ТАСС
Вчера во французском городе Марсель произошло убийство короля Югославии Александра I и министра иностранных дел Луи Барту. Генерал Жорж, раненный во время покушения, находится в больнице. Предполагаемый убийца погиб. Французская полиция полагает, что покушение было осуществлено балканскими националистами.
«Правда», 10 октября 1934 г.

В Одессе, куда пришёл сухогруз, его уже встречали. Автомобиль из порта промчался по городу на аэродром Черноморского флота, где Александра посадили в новенький тяжелый бомбардировщик ТБ-3, загрузили его весьма объемистый багаж и отправили в Москву.
Прямо с аэродрома сначала хотели ехать в Кремль, но оспаривать приказ Белова завернуть в Коминтерн водитель и охранник не стали, и через час он уже входил в кабинет Димитрова, прижимая к груди тяжёлый чемодан. Остальной багаж занесли охранники, козырнули и ушли. Вслед за ним буквально влетел Куусинен, сгреб мальчика в объятия и от избытка чувств подбросил его к потолку. Ловили Сашу уже вместе с Боевым, тоже влетевшим в кабинет подобно молнии. Мужчины восторженно качали Сашку, который одобрительно отнесся ко всему происходящему. Во всяком случае, улыбался он вполне искренне.
После того как закончились качание, объятия и похлопывания по плечу, Александр наконец занялся принесенным чемоданом. Он водрузил его на стол, распахнул и принялся выбрасывать оттуда пачки денег, складируя их ровными стопочками, разбирая по виду валют.
— Это что? — вскинулся сидевший в кабинете незнакомец в военной форме и кивнул на пачки денег.
— Это? Ну, наверное, посмертные записки Пиквикского клуба, — произнес Саша, не отвлекаясь от разгрузки.
Боев и Куусинен заржали. Незнакомец открыл рот, закрыл, выматерился сквозь зубы и спросил уже строже:
— И всё же, откуда деньги? — И, обращаясь уже к ощутимо напрягшемуся Дмитрову, уточнил: — Выделялось же меньше, чем эта сумма?..
— Товарищ Димитров? — Белов поднял голову и посмотрел на хозяина кабинета. В этом взгляде читался вопрос: «Кто это и должен ли я ему отвечать? А если должен, то на каком основании?»
Димитров кивнул и озвучил:
— Это — товарищ Артузов. Он из ИНО ГУГБ. Курирует нас по приказу товарищей Кирова и Сталина.
— А-а-а… — Александр оставил деньги и подошел к Артузову. — Артур Христианович, какими судьбами? Премного о вас наслышаны-с…
С этими словами он протянул Артузову руку, которую тот после короткого замешательства пожал.
— Но все же, откуда эти деньги?
Саша пожал плечами:
— Ну, так, скопились. Не мог же я за каждой тысячей к связнику бегать…
Артузов ошарашенно посмотрел на Димитрова, перевел взгляд на Боева с Куусиненом:
— В каком это смысле? Я спрашиваю: откуда деньги, товарищи?!
Боев сделал характерный жест, словно взводил пистолет, Куусинен коротко взмахнул рукой, в которой как будто зажал нож…
Артузов крупно вздрогнул, вытер лоб и отмахнулся рукой:
— Чур меня! Вы что тут, еще и по банкам бьетесь? Налетчиков готовите на партийные деньги?
Димитров хмыкнул, Боев фыркнул, а Куусинен неприлично заржал.
— Вот еще, — протянул Белов. — Сдались мне эти банки. Так, навестил пару ювелиров и пару ссудных касс…
— Ты же мог поставить под удар проведение операции!!!
— А постоянный контакт с людьми из Коминтерна? — хмыкнул Белов. — Проще уж, действительно, в банк зайти.
— Чёрт знает что! — Артузов кипятился и, вскочив, нарезал круги по кабинету. — Махновцы! Анархисты! А вы — мальчишка! Никакой дисциплины! Что же, теперь агенту чемодан с деньгами выдавать, чтобы он эксами не занимался?
— И я с этим чемоданом через границу, а то и не через одну… — продолжил Александр, иронично скривив губы. — Набор шпиона-идиота. Куча паспортов, оружие, фотоаппарат и чемодан денег. Мне еще черные очки надеть, и герой бульварных романов готов.
— Чёрт знает что! — повторил Артузов и, выплеснув своё волнение, устало присел в кресло. — Дисциплины нет, руководства мы не признаем, одним словом — прямые наследники князя Кропоткина!
— Ты, товарищ Артузов, хоть представляешь, — спокойно спросил Димитров, — что сделал этот, по твоим словам, мальчишка?!
Артур Христианович кивнул.
— А вот мне кажется, что не до конца, — Теперь встал Димитров и тоже прошелся по кабинету. — Товарищ Артузов, вот вы с товарищем Менжинским операцию «Трест» провели. Около тысячи контрреволюционеров выловили, а десятка три — даже уничтожили. А вот этот «мальчишка» уничтожил всю — понимаешь, товарищ Артузов?! — всю верхушку Рейха, включая партийных функционеров районного уровня. Это восемнадцать тысяч антикоммунистов, восемнадцать тысяч ярых врагов Советской страны, восемнадцать тысяч палачей пролетариата!
Он яростно рубанул воздух рукой, словно выступая на митинге. Вьющиеся волосы упали ему на высокий лоб, глаза горели яростным блеском. Димитров облокотился на стол, словно о трибуну, подался вперед:
— ИНО ГУГБ, точно какой-то алжирский бей, точно какой-то сердар турецкий, изволит гневаться, что товарищ Белов нарушил какие-то очень правильные правила, а его действия вошли в противоречия с какими-то очень важными инструкциями! Которые ввело и разработало ИНО ГУГБ. А вот у нас создается впечатление, что ИНО ГУГБ просто завидует товарищу Белову и боевому отделу Коминтерна в его лице! — Он перевел дух и впился взглядом в Артура Христиановича. — И вот почему товарищ Артузов молчит? Нечего сказать?!
Вероятно, Артузову было, что сказать, но он не успел. В разговор вклинился Саша:
— Постойте, товарищ Димитров. А откуда восемнадцать-то? — удивился он. — В зале ведь всего шестнадцать было.
Ответил ему Боев. Он приобнял мальчика за плечи и усмехнулся:
— Тысяча ещё по проходам стояла, а ещё тысячу или более поубивало осколками… Кучно стояли… — Помолчал и припечатал: — Сволочи!
— Ага, — согласился Белов и снова принялся за содержимое денежного чемодана.
Артузов наконец решил вмешаться:
— Мы понимаем и высоко ценим заслуги товарища Белова, — сказал он, откашлявшись. — Но это не оправдывает анархических действий боевого отдела Коминтерна и лично товарища Белова. Просто чудо, что все прошло хорошо…
— Не чудо, а тщательная проработка плана операции, глубокая подготовка и использование новых методов работы, — сообщил Саша, продолжая выкладывать пачки денег. — Я, извините, товарищ Артузов, не английский барристер и дворцовый гренадер, чтобы строго по линеечке ходить. И любая подобная операция это наполовину — тщательная подготовка, а наполовину — импровизация на местности. «Если вам кажется, что вы все предусмотрели, значит, вы чего-то не учли».
Коминтерновцы рассмеялись. Артузов затравленно огляделся:
— М-да уж. Прав был Маркс, говоря, что «невежество — это демоническая сила, и мы опасаемся, что она послужит причиной еще многих трагедий!» — Он вздохнул, снова вытер рукавом гимнастерки лоб. — Работаешь тут, стратегические игры затеваешь, ходы прорабатываешь, а потом приходят коминтерновцы с вот таким, как товарищ Белов, во главе, и одним ударом сметают все фигуры противника на пол… — Он вдруг ухмыльнулся. — Хозяин взъярился, как медведь-шатун, в Североамериканских штатах натуральная истерика, французы затаились, словно мыши под веником. У австрийцев — нацистов отстреливают… — Артузов неуловимым движением сцапал Александра за рукав и повернул к себе. — Не твоя работа? Ладно-ладно, знаем, чья… Британия — в ступоре, скандинавы — в шоке, Бенилюкс — в обмороке. Ну, в общем, все при деле. Один товарищ Белов тут по ювелирам шляется… Знаешь, что меня утешает, товарищ Белов? — спросил он вдруг и, увидев отрицательное движение головой, снова усмехнулся. — Утешает то, что ты — не мой подчиненный и тем более — не мой начальник!
Теперь засмеялись все. Александр вытащил что-то и протянул Артуру Христиановичу:
— Вот, возьмите, товарищ Артузов. Это так — сувенир из загнивающей Европы.
Артур Христианович взял в руки сверток, сорвал оберточную бумагу и недоуменно повертел в руках необычно толстую пряжку с нацистской эмблемой. Надпись в круге со свастикой, которую держал в когтях немецкий орел, гласила: «Meine Ehre heißt Treue!»
— Извините, товарищ Белов, а что это?
— Это? — Саша хмыкнул. — Это, товарищ Артузов, — пряжка офицера войск СС. Правда, не совсем обычная. Позвольте…
Мальчик взял пряжку в руки, что-то повернул, верхняя часть пряжки с эмблемой откинулась, и наружу выскочили два ствола, длиной около пяти сантиметров.
— Вот сюда нажимаете — и два выстрела. Калибр — 7,65 «парабеллум». Шагах на пятнадцати — наповал…
Артур Христианович оглядел необычное оружие, кивнул и улыбнулся:
— Спасибо, товарищ Белов. Интересная какая конструкция… Надо будет только этот фашизм с курицей с крышки убрать… — Он искренне пожал Саше руку. — Спасибо, удружил!
Артузов сложил пряжку, сунул ее в карман и повернулся к коминтерновцам:
— Отчет будете составлять — про деньги не пишите. Себе оставьте, в вашу кассу. Подпишет пусть товарищ Димитров, число не ставьте, товарища Белова указать только под оперативным псевдонимом. Какой он, кстати?
— Товарищ Темный, — сообщил Боев.
— Гениально, — поморщился Артузов. — Никто не догадается. Вы б его еще «Стариком» окрестили…
— «Стариком» нельзя, — серьезно сказал Куусинен. — Такая подпольная кличка у товарища Ленина была…
Артур Христианович не удостоил его ответом и повернулся к Саше:
— Ну, прощай пока, товарищ «Темный тире Белов». Ты это, только лишнего не болтай.
— Товарищ Артузов, вы всерьез считаете, что человек, способный организовать отправку в ад почти двадцати тысяч подонков, будет рассказывать об этом на каждом углу? — в свою очередь спросил Белов.
Артузов шутливо поднял руки и вышел из кабинета.
Димитров посмотрел на Сашу:
— Юнак, кофе?
— Да неплохо бы…
Они пили кофе, обсуждая перипетии акций в Нюрнберге и Вене.
— Немецкая секция Коминтерна требует, — Димитров выделил это слово интонацией, — требует, чтобы мы открыли имя исполнителя. Говорят, что после победы коммунистов в Германии памятник тебе в Берлине поставят…
— А без памятника никак? — Александр отхлебнул кофе и облизал ложечку с балдъя. — Что я им, покойник? Нашли юного барабанщика, камерады, маму их об забор… Ну, зря ты так, — Христо Боев снова наполнил свою чашку. — Народ должен знать своих героев… Весь Коминтерн до сих пор в себя прийти не может. Это же вообще в голове не укладывается: восемнадцать тысяч человек разом актировать.
— Такой подвиг только герою сказочному по плечу, — согласно кивнул Куусинен. — Прямо «Калевала». Или «Илиада»…
— Э-э, не надо из меня быстроногого Ахиллеса лепить! — засмеялся Саша. И добавил совершенно серьезно: — Да и не подвиг это совсем. Можно сказать, немного мусор подмёл на планете.
— Ну да, — согласился Димитров и протянул Белову стакан с ледяной водой. — Ещё бы в Японии и Америке так же подмести, и можно спокойно в ближайшие лет десять-пятнадцать хоть социализм строить, хоть коммунизм… — Он широко улыбнулся. — Ахиллес, юнак, с тобою рядом не стоял…
— …и даже близко не пробегал, — закончил под общий смех Боев.
— Да, друзья, у меня же и для вас сувениры с гнилого Запада есть, — хлопнул себя по лбу Саша. — Я сейчас…
И с этими словами он полез в другой чемодан.
— Вот это для вас, товарищ Димитров… — На свет появился обычный чёрный зонт-трость. — Очень полезная вещь в поездках.
— Спасибо, момче, — Димитров кивнул и потянулся к зонту.
— Но с секретом… — Александр что-то нажал в рукояти, и из острия зонта на долю секунды выскочила тонкая игла. — Осторожнее! Яд этот пока никому не известен и работает быстро. Прорабатывал разные варианты, вот и сделал на всякий случай… Это вот — вам, товарищ Куусинен, — последовал новый нырок в чемодан. — Финну — финка…
Куусинен был уже научен опытом предыдущих подарков, и потому тут же принялся вертеть подарок в руках, ища необычные дополнения к ножу.
— Верной дорогой идете, товарищ, — засмеялся Белов. — Вот тут…
В рукоятке оказался ствол калибра 7,62, под патрон ТТ.
— Надежный НРС, — сообщил Саша. — Перезаряжается выниманием ствола из рукоятки. Когда-то… В общем, надежная игрушка…
— Спасибо, — искренне поблагодарил Куусинен. — Мы такими потом вооружим наших ребят, которые в Суоми пойдут. Им пригодится…
— А тебе, товарищ Христо, вот это… — Александр достал из чемодана «Вальтер Модель 6». Металл пистолета был фосфатированным, поэтому выглядело оружие весьма импозантно: коричнево-золотого цвета, с толстым цилиндром глушителя. — Тут вроде необычного ничего нет, но и такого тоже ни у кого нет. Затвор громче щёлкает, чем выстрел… — Он чуть не силой впихнул пистолет в руку отнекивающемуся Боеву. — Бери, Христо, бери. Себе мастрячил, да он мне малость не по руке…

— …Товарищ Сталин, — Белов, чуть запыхавшийся, улыбавшийся во всю ширь лица и явно довольный хорошо сделанным делом, стоял на пороге кабинета. — Разрешите доложить!
Белов внутренне ожидал всякого. И разноса с последующей отправкой в места тихие и спокойные, и просто головомойки, и вообще ожидал всякие ужасы. Но тем не менее ни о чём не жалел. Не будет в этой истории концлагерей и газовых камер, и вообще много чего. Так что он вполне был готов заплатить за успешность этой операции жизнью.
Но Сталин не кричал. Он спокойно и размеренно высказывал, что он думал по вопросу дисциплины Александра и некоторых других несознательных товарищей.
Когда Иосиф Виссарионович сделал паузу, чтобы ответить на телефонный звонок, Александр поспешил перехватить инициативу.
— Товарищ Сталин, дайде, я, когда писал о Великой Отечественной, наверное, не всё или не так расписал. — Он твёрдо взглянул в тигриные глаза вождя и продолжил: — Хочу рассказать про один эпизод. Когда фашисты взяли в блокаду Ленинград, там начался голод. Возили продукты и самолётами и машинами по льду Ладоги, но огромному городу этого, конечно, было мало. И люди просто умирали от того, что им было нечего есть. Приходит мама домой, а дети уже окоченели. Или дети просыпаются, а мама — нет. Восемьсот семьдесят два дня голодного ада, под бомбёжками. Погибло тогда полтора миллиона человек. В основном детей, стариков и женщин. Их просто заморили голодом эти… цивилизованные европейцы. Хотите, процитирую на память дневник Тани Савичевой, которая записывала, когда умирали её родные? День за днём, смерть за смертью. — Он прикрыл глаза: — «Женя умерла 28 декабря в 12 часов утра 1941 г. Бабушка умерла 25 января в 3 часа дня 1942 г. Лека умер 17 марта в 6 часов утра 1942 г. Дядя Вася умер 13 апреля в 2 часа ночи 1942 г. Дядя Леша 10 мая в 4 часа дня 1942 г. Мама — 13 мая в 7 часов 30 минут утра 1942 года… Савичевы умерли. Умерли все. Осталась одна Таня…» — Он снова открыл глаза и в упор посмотрел на Сталина ТАК, что тот невольно отвел глаза. — Да если бы я мог, то не взорвал эту нацистскую нежить, а насадил на колья и расставил по всей Европе в назидание. Нелюди… — Александр процедил это слово сквозь зубы. — А заморенные пытками, голодом и издевательством миллионы наших пленных бойцов? А газовые камеры и мыло из человеческого жира? Я бы, товарищ Сталин, их зубами рвал.
— А эта, Таня Савичева? — Сталин, сжав руку так, что побелели костяшки пальцев, поднял тяжёлый взгляд на Сашу.
— Она тоже умерла, дайде. Её эвакуировали, но спасти не смогли. Туберкулез, да ещё ослабла от голода. Ей было всего четырнадцать…
Сталин молчал долго. Минут двадцать он стоял у окна, потягивая трубку, не замечая, что табак давно прогорел. Потом вздохнул и, пристально посмотрев на Александра, кивнул на стул.
— Давай рассказывай, как там было?
Рассказывать Белов-Ладыгин умел, и на сорок минут Сталин выпал из мира, переживая все перипетии Александровой эпопеи.
В конце рассказа Сталин, внимательно поглядывая на Белова, начал неторопливо набивать трубку, явно принимая какое-то важное решение.
— Значит, так, швило. Дело ты сделал, конечно, важное и нужное. И я об этом не забуду. Но эту партизанщину ты брось. Хватит! Ты подумал, что я Тату скажу, если тебя не станет?
— Я русский солдат, дайде, — Белов упрямо вскинул голову. — Я давил и буду давить всякую сволочь, пока живу, и даже после смерти. Иначе просто не могу.
— Но слово дисциплина тебе знакомо? — обманчиво мягко возразил Сталин. — Вот теперь будешь подчиняться дисциплине! — И, заметив, как сник Александр, уже мягче добавил: — Да, твоя голова стоит целой дивизии, а может, и армии! Специалистов таких, как ты сам, подготовить, с заводами этими нефтяными и другими разбираться, да даже отвечать на вопросы авиастроителей товарищ Сталин будет? Ты понимаешь, что воинов в Советской стране много, а вот специалистов настоящих адски мало!? Да какой тогда из меня руководитель, если ты вместо того, чтобы делом заниматься, будешь носиться и ликвидировать наших врагов? Самое могучее твоё оружие — голова. Её и включай на всю катушку. А надо будет, так все оружие в руки возьмём.
Александр думал недолго.
— Согласен… — Потом помолчал. — У меня ещё просьба, товарищ Сталин.
— Ну?
— Мальчишка один есть в детском доме, где я жил. Сначала предупредил о бандитах, что мне готовили встречу, потом где-то нашёл заточку и прокрался в парк, чтобы мне помочь. Я хочу вытащить его сюда. Он настоящий, дайде. Чистый, как оружейная сталь.
— Хорошо. — Сталин кивнул и улыбнулся. — Съезди, привези. Посмотрим на твоего абрека.
— И последнее. Надо бы Черчилля ликвидировать. А лучше сразу накрыть во время заседания какого-нибудь Комитета трёхсот. Сейчас эти пауки обязательно сползутся.
— Я понял… — Сталин быстро написал несколько слов на листке с заметками. — Будем отслеживать процесс. Так. Сейчас ступай домой и сиди там тише воды, ниже травы. Все тебя уже заждались. Утром еще поговорим…

…В кремлевскую квартиру Саша поднимался, с огромным трудом таща за собой два огромных чемодана и большущий сверток. Конечно, можно было бы вносить багаж по очереди, но тогда исчезло бы очарование сюрприза, а потому Белов упорно пер неподъемную ношу по ступенькам широкой лестницы.
— Еще хорошо, что товарищ Сталин обзавелся квартирой на первом этаже, — пробурчал Александр. — Вот был бы номер, если бы он на третий вселился… — Тут он наконец оказался у двери и уже собрался было позвонить, то есть покрутить торчавшую из двери ручку звонка, когда вдруг хлопнул себя по лбу и с чувством произнес: — Вот идиотина! Мог ведь к двери по одному принести, а я-то — тупизна инертная! — все вместе волоку, точно ишак афганский!
С этими словами он, наконец, позвонил в дверь. И через секунду оказался в объятиях Веры Степановны:
— Сашенька! Сашенька! Голубчик ты мой! Как здоровье? Поправился? Вот смотрю — ни капельки! — Вера Степановна тормошила и мотала мальчика, который даже и не пытался сопротивляться. А та продолжала ворковать, гладя и целуя своего ненаглядного Сашеньку…
— Нам как сказали, что у тебя — туберкулез, после австрийской тюрьмы — мы так перепугались… — Тут Беляева понизила голос: — Товарищ Сталин неделю мрачнее тучи ходил. Все молчал, все места себе не находил. Я как-то осмелилась, да и спросила: как там, мол, Сашенька наш. А он, — Вера Степановна наклонилась к самому уху мальчика и прошептала: — Он-то сперва чуть трубку свою не перегрыз, а после как глянет на меня — я чуть не умерла! Выскочила за дверь, а он, слышу, черными словами ругается… Ну да что же мы стоим? — всплеснула руками женщина. — Ты ж голодный! Пойдем, покормлю тебя…
Почувствовав, что словесный водопад иссякает, Саша решительно вмешался в этот монолог:
— Тетя Вера, да я есть не хочу. Меня в Кремль завозили, ну там и покормили… А я вам… то есть тебе подарок привез.
И с этими словами он решительно принялся развязывать свой узел. Оттуда появился отрез дорогущего меланжевого драпа и две шкурки черно-бурой лисы.
— Вот, это тебе на пальто. Мне там объяснили, что английский драп — самый лучший, вот я и… — смутившись, Белов замолчал.
Вера Степановна решила, что мальчик стесняется того, что подарок слишком дорогой, и начала восхищаться качеством, расцветкой и заботливостью своего Сашеньки. Но смущался Александр вовсе не из-за этого: он чуть было не ляпнул небрежное «прихватил». «Прихвачен» отрез был в блестящем гамбургском магазине, в котором Белова больше всего интересовала касса…
В этот момент в коридор вышел Надмит Банзарагша. Он остановился, внимательно оглядел Сашу, затем улыбнулся той загадочной «лунной» улыбкой, какая бывает только у жителей Восточной Азии, и поклонился, сложив руки:
— Приветствую тебя, трижды пришедший. Твой путь долог, но, как я вижу, удачен. Старый Цин сдержал Молодой Ян в крепкой узде, а Ян исполнил свое предназначение под руководством Цин. Даосы знали, когда…
— Да что ты, Надемит Банзаргашевич, опять свои антимонии развел! — воскликнула Беляева. — Вот ты лучше глянь, какой мне подарок Сашенька привез, — и гордо продемонстрировала отрез.
Тибетец ощупал материал и рассыпался в по-восточному цветистых и образных похвалах. А Белов тем временем вытащил из чемодана плотный сверток и с поклоном протянул его бывшему монаху. Тот принялся разворачивать, шурша пергаментной бумагой, и вдруг охнул, поднял на Сашу увлажнившиеся глаза и тихо проговорил:
— Спасибо. Большое спасибо, — и прижал к груди несколько буддистских картин-тхангки.
Кроме картин в свертке была еще небольшая — сантиметров сорок в высоту статуэтка Будды из слоновой кости, инкрустированная золотом и черной бронзой. Надмит несколько раз приложил ко лбу каждую тхангки, потом низко склонился, подхватил полой рубахи скульптуру и бесшумно исчез где-то в глубинах квартиры.
Тут же последовали несколько мелких сувениров обслуге: серебряная брошь в виде розы — подавальщице, большой шелковый платок, расписанный немецкими пейзажами, поварихе, шикарная чайная пара с такими же сюжетами — горничной. Помощнику по кухне со смешной фамилией Харьковский, которого Саша с детской непосредственностью своей молодой половины перекрестил в «Московского»: — «Вы же, дядя Коля, в Москве работаете, а не в Харькове…» — досталась паркеровская авторучка, а уборщику Мингалееву, всегда отличавшемуся каким-то удивительным лоском — шелковый галстук. И в этот момент вернулись из школы остальные дети…
— Сашка! — наплевав на все условности, Светлана с радостным визгом повисла у названого брата на шее. — Сашка приехал! Ура!
И совершенно не стесняясь, принялась его целовать.
За последние три месяца Саша изрядно окреп и даже подрос. Поэтому он, почти без натуги, подбросил Светлану вверх и поймал на руки:
— Здравствуй, Светик! Здравствуй, сестренка!
Василий, иронично ухмыляясь, смотрел на эту сцену, потом подошел поближе и сунул Белову руку:
— Здорово, Сань. Поправился?
— Ну так, — Александр поставил на ноги все еще вздрагивающую от восторга Светлану, и мальчики обменялись рукопожатием. — Готов к труду и обороне. Здорово, Темыч, — он приобнял Артема, хлопнул его по спине. — Айда, подарки разбирать!
И они потащили в комнаты остальной багаж…
— …Вот, Светка, а это — тебе, — Александр достал из чемодана огромную куклу, ростом чуть только не до пояса девочки. — Ее зовут Лоттхен, впрочем, она сама может это сказать.
С этими словами он нажал на ручку куклы, и та отчетливо произнесла: «Лотти». Светлана вцепилась в подарок:
— А она еще что-нибудь говорить умеет? — спросила она, осматривая куклу восхищенными глазами.
— Да ты чего? — засмеялся Василий. — Светик, она же — не живая!
— А говорить все-таки умеет, — улыбнулся Саша. — Вот…
Он бесцеремонно задрал кукле платье, от чего Василий и Артем слегка смутились: у куклы было туловище, аккуратно повторяющее строение тела настоящей девочки. Разве что половых органов не было, но зато имелась самая настоящая попка. Светлана в немом изумлении во все глаза смотрела на это чудо, а Белов нащупал какое-то мягкое место на животе Лоттхен, как-то по-особому нажал…
— Вот, — сказал он, оправляя платье куклы. — Теперь нажми ей на ручку.
— Мутти, — пискнула кукла.
— Это значит «мама», — сообщил Саша открывшей от удивления рот девочке. И предваряя дальнейшие расспросы, пояснил: — Больше она ничего говорить не умеет. Не научили…
Света накинулась на Сашку с такой бурной благодарностью, что чуть не свалила его с ног. Но тут же выяснилось, что на этой замечательной кукле подарки для Светланы не кончились…
— Вот еще тебе, — Белов протянул ей большущую коробку, обтянутую бархатом. — Вас приветствует фирма Герлен, Париж!
В коробке оказался набор косметики и флакон духов. Светлана с трудом выдернула притертую хрустальную пробку, и по комнате поплыл тонкий, какой-то очень свежий, весенний аромат. Девочка восторженно зажмурилась, прижала к груди коробку…
— Саша, ты… ты… самый-самый! Самый лучший! Правда, Васька? Правда, Темка?
Мальчики пропустили ее вопрос мимо ушей. Они были заняты изучением двух кинокамер «Истмэн Кодак», каждая — с набором объективов. Возможность самостоятельной съемки настоящего кино захватила обоих ребят с такой силой, что они далеко не с первого раза расслышали слова Белова:
— Вот, Красный, а это — тоже тебе.
Василий с трудом оторвался от кинокамеры, поднял голову и замер. Перед ним лежал огромный, переплетенный в кожу альбом с тисненым названием: «Reichswehr. Kommando der Verteidigung. Flugzeugen: Aussehen und Leistung». Он не дыша открыл альбом. На первой же странице в глаза бросилась надпись: «Streng geheim! Einzig Offiziere! Nehmen Sie nicht von dem geschützten Räumlichkeiten». С трудом по слогам Василий прочитал и перевел прочитанное, после чего в изумлении уставился на Белова.
— Слушай, Немец… — он нервно сглотнул. — Это как?.. Откуда?..
— A-а, ерунда, — Александр небрежно махнул рукой. — Прихватил по дороге. Лежал, понимаешь, на столе, и никого рядом. Ну, я вспомнил, что ты летчиком стане… то есть хочешь стать, вот и подумал: брату такое всяко-разно нужнее, чем какому-то там Рейхсверу. А что, не угодил?
Но подколка прошла мимо цели: Василий уже листал альбом. Он шевелил губами, переводя названия, внимательно разглядывал фотографии и силуэты самолетов RAF, Regia Aeronautica, US Air Force, Aronautique Militaire, Императорской Армии и Императорского Флота…
Увидев, что Василий утерял связь с реальностью, Саша улыбнулся и вытащил из второго чемодана какую-то здоровенную сумку.
— Это — тебе, Темыч.
— А что это? — заинтересовался Артем.
Он раскрыл сумку, и на пол с металлическим лязгом выпало что-то, завернутое в плотную бумагу. Артем разорвал бумагу, внимательно оглядел открывшееся нечто, потрогал пальцем масляный оребренный цилиндр, большую шестерню и прошептал неверяще:
— Санька, это же… это ведь…
— Ага. Мотор для велика. Ты же рукастый, вот и поставишь себе на велосипед. Мотоцикл, не мотоцикл, а ездить сам будет. Трещать и ездить…
— Здорово, — протянул Артем и тут же опрометью кинулся в коридор, где на стене висели велосипеды.
Александр еле-еле поймал его за руку:
— Стой, чокнутый! Если уроки не сделаешь… — тут он слегка запнулся, но твердо закончил: — Отец и мотор отберет, и велосипед. И будет прав! Але, Красный, это и тебя касается!
Через пять минут вошедшая в комнату тетя Вера обнаружила удивительную картину: все четверо ребят чинно сидели за столом и прилежно делали домашние задания…

Сталин, по своему обыкновению, работал до трех часов ночи. Последняя встреча с Кировым, доклад Куйбышева и Орджоникидзе, отчет нового наркома земледелия Бенедиктова о результатах уборочной, и вот, наконец, можно идти домой. Иосиф Виссарионович не спеша спустился со второго этажа на первый, Власик открыл ключом дверь и… они остановились на пороге. В прихожей на стуле сидел Саша Белов. По его расслабленной позе казалось, что мальчик дремлет, но исподлобья на вошедших смотрели внимательные холодные глаза.
— Почему сидишь? — спросил Сталин как можно спокойнее. — В твоем возрасте… в возрасте твоей младшей половины давно пора спать.
— Вас жду, — Белов улыбнулся одними губами. — Опять безопасностью манкируете, дайде?
— Это еще почему? — проворчал Иосиф Виссарионович. — Чем в Кремле не безопасно?
— А пропуска? — спросил в свою очередь Саша.
Он достал из кармана пропуск горничной, развернул бумагу и показал ее сперва Власику, а потом — Сталину.
— Где здесь секретные метки, позвольте спросить?
— Что? — удивленно переспросил Власик. — Зачем? У нас система пропусков и так громоздкая.
— Затем, — огрызнулся Саша. — Вот этот документ можно подделать легко и непринужденно, полчаса на печать и подписи. И что?
— Ну, подделать, положим… — начал Николай Сидорович.
— Как говаривал персонаж Ильфа и Петрова: «При современном развитии печатного дела на Западе напечатать советский паспорт — это такой пустяк, что об этом смешно говорить»! — перебил его Александр. — Напечатать бланк такого пропуска — пара пустяков. А за рубежом у нас врагов хватает.
Власик хмыкнул и посмотрел на Сталина. Тот, подумав, кивнул.
— Сделаем, товарищ Саша. Своевременное предложение. А теперь, — он улыбнулся в усы, — спать! Немедленно спать, а не то на завтра окажешься без торта и варенья…
Младшая половина Саши моментально взбунтовалась. Ничего себе переспективка: остаться на завтра без таких вкусностей! Но старшая половина, хоть и не без труда, взяла контроль в свои руки и поинтересовалась:
— А что завтра за праздник? У кого-то день рождения?
— Праздник завтра большой, — ответил Иосиф Виссарионович серьезно, но глаза его смеялись. — У одного старого грузина приехал из дальних странствий сын. Сам понимаешь — Кавказ, обычаи. Нельзя нарушать…
— А-а-а… — протянул Саша понимающе. — Да, обычаи нарушать нельзя. Я вот тут, по обычаю, подарки привез…
Он раскрыл чемодан и вытащил что-то завернутое в мягкую замшу.
— Это вам, дайде.
— А что это? — спросил Сталин, но Белов уже вытаскивал следующий подарок.
— Это — вам, Николай Сидорович, — сказал он, протягивая Власику какую-то коробку. — Надеюсь, вам понравится…
Вынув подарок, глава охраны вождя обомлел. Он держал в руках миниатюрный — размером в полладони! — фотоаппарат. Рядом с ним в коробке лежали сменные объективы, маленький резак и контейнер для проявки пленки.
— Ро-бот-стар, — по слогам прочитал Николай Сидорович латинские буквы. — Вот это — да! Вот это порадовал…
Он прижал к груди драгоценный подарок и вдруг задумался: а откуда Белов узнал о его тайной страсти? Власик действительно был страстным фотографом, но, насколько он мог судить, никто об этом не знал. Даже в его ближайшем окружении. Разве что два-три человека…
Николай Сидорович уже собрался было спросить: кто это проболтался, когда вдруг вспомнил, откуда прибыл товарищ Саша, и успокоился. Он еще раз осмотрел фотоаппарат и вдруг обнаружил, что тот — заряжен. Разобраться в принципе действия было не сложно, и Власик решил сделать первый кадр «Разговор с сыном».
Сталин тем временем разглядывал маленький настольный глобус. Судя по всему, вещица была тяжеленькая.
— И что это такое? — спросил он Сашу.
— Глобус, дайде. Восемнадцатый век. Сделан из драгметаллов. Я подумал, что на столе в кабинете он будет хорошо смотреться…
— Да, — задумчиво протянул Сталин. — Только знаешь что, товарищ Саша, есть мнение, что в Оружейной палате он будет смотреться лучше. Есть мнение, что такой вещи там будет самое место… — Он помолчал и повторил: — Да, самое подходящее место.
У Александра непроизвольно дрогнули губы. Этот подарок выбирала его младшая часть. Мальчишка был заворожен видом сверкающей кабинетной безделушки, он представлял себе, как кто-нибудь спросит товарища Сталина: «Откуда у вас такой красивый глобус?», а тот спокойно пыхнет трубкой и ответит небрежно: «Сын подарил…» И теперь ему — четырнадцатилетнему подростку, ужасно хотелось заплакать. Человек, который решил стать его отцом, не оценил его подарка…
Но, как и для всех близких, еще был подарок и от старшей половины. Ведь не мог же мальчишка решиться подарить секретный альбом другому мальчишке, или набор косметики — совсем еще мелкой девчушке. Да и не разбирался он ни в моторах, ни в косметике.
Саша непроизвольно шмыгнул носом и протянул Сталину замшевый футляр:
— Вот. Это в музей не возьмут…
Иосиф Виссарионович раскрыл мешочек, на котором шелком было выткано «COURRIEU», и вынул оттуда великолепную вересковую трубку. Он повертел ее в руках, затем прикусил мундштук — хороша! Он потрепал мальчика по плечу:
— Эту в музей мы не отдадим, — тут он усмехнулся. — Во всяком случае, до пятьдесят третье… до той даты, о которой ты мне говорил, товарищ Саша.
Он ласково повернул Белова к себе и пожал ему руку:
— Спасибо, товарищ Саша. А теперь есть мнение, что тебе все-таки пора идти спать…
В этот день впервые за почти четыре месяца Белов заснул спокойно…

13

СОБЫТИЯ В МИРЕ
4 октября — в Испании социалистическая партия в знак протеста против включения в правительство членов правоклерикальной партии СЭДА призвала к всеобщей забастовке. Кортес Испании на срочном заседании призвал все стороны конфликта начать консультации для выработки стратегии национального спасения.
На заседании парламента Алькала Самора сказал:
— Мы не можем повторить судьбу Германии, раздираемой гражданской войной, и в этот час должны смирить свои амбиции до разумных пределов, позволяющих вначале сесть за стол переговоров, а позже выработать единый подход к управлению страной и реформам нашего общества.
И пусть кровавый пример Германии станет нам ярким уроком того, как взаимные претензии различных слоёв общества могут привести к кровавой драме…
«Известия», 6 октября 1934 г.

А в Германии разразился ад. Хотя нет: Армагеддон — вот точное название того, что началось на территории тысячелетнего Рейха. На партийный съезд съехалась ВСЯ правящая верхушка и ВСЁ руководство Рейхсвера, совсем недавно переименованного в Вермахт.
Первый месяц страна пребывала в шоке и трауре. Все вроде бы функционировало нормально, ибо многие адъютанты и некоторые заместители уцелели, но потом…
Первым полыхнуло в Саксонии. Три командира отрядов СА, которые не присутствовали на съезде (один — по болезни, остальные — по причине беспробудного пьянства), решили, что теперь у них есть все шансы подняться выше. А может быть — и на самый верх.
Как бы там ни было, группа СА «Саксония» развернула знамена и двадцатого октября под барабанный бой двинулась к Берлину. Где через четыре дня и была «тепло» встречена отрядами СС района «Берлин» и двумя полками Вермахта.

Ефрейтор Михаэль Витман оторвался от бинокля и приказал своим пулеметчикам:
— Шевелите задницами, обезьяны! Машинка должна стоять вон у того сарая. Бегом, засранцы!
Ефрейтор Витман любил подражать своему командиру батальона — майору Грезеру, который никогда не упускал случая украсить свой приказ неформальными оборотами.
Пулеметчики бодро потрусили на указанную позицию, остальные солдаты, повинуясь жесту ефрейтора, принялись примыкать штыки к своим карабинам и прикладываться к стрельбе. А по шоссе походным порядком маршировала колонна в желто-коричневом, постепенно приближаясь к позициям Вермахта.
Витман ждал сигнала открыть огонь, но так и не дождался. Вместо приказа «Огонь!», откуда-то из тылов полка гулко рявкнули пехотные 7,5-сантиметровые орудия, и на дороге расцвели первые столбы разрывов.
Штурмовики кинулись врассыпную, им вдогонку хлестнули пулеметы, но уже через несколько секунд паника от артобстрела была подавлена. Резко и жестоко. Больно уж многие штурмовики на собственной шкуре знали, что такое артобстрел где-нибудь на берегах Соммы или пулеметный огонь у фортов Вердена. Тяжелого оружия у штурмовых отрядов не имелось, зато винтовок, револьверов и самодельных гранат оказалось в избытке. Имелись и пулеметы, так что очень скоро от дороги врезали длинными очередями станковые «максимы» и «дрейзе», и Вермахт понес первые потери.
Силы, правда, все равно оставались неравными. Группа «Саксония», у которой не было толком ни отработанного плана наступления, ни грамотного общего командования, ни средств связи, сражалась против двух полков, укомплектованных даже сверх штата — оба были учебными, и кроме постоянного состава имели еще обучающихся новобранцев. Соответственно, имелось больше оружия и боеприпасов.
И очень скоро это преимущество начало сказываться. Штурмовиков прижали к земле пулеметным огнем и принялись методично обрабатывать минометами и пехотными орудиями. Штурмовики держались почти четыре час, но, наконец, не выдержали. Михаэль Витман видел в свой бинокль, как то тут, то там вскакивали желто-коричневые фигурки, бросались бежать и тут же падали, ссеченные пулеметной очередью или осколками ближнего разрыва.
— Еще немного, и эти свинские собаки побегут от нас, наложив в штаны, — удовлетворенно произнес ефрейтор. — Так, мартышки? — спросил он своих солдат.
Но вместо ответа где-то в тылу раздался грозный рев. Разом смолкли пехотные орудия, батальонные и ротные минометы. Пехотинцы завертели головами, пытаясь определить, что произошло…
А произошло самое простое. Группа СА «Берлин» не забыла ни «Ночь длинных ножей», ни своего группенфюрера Эрнста, ни создателя СА — Рёма. Кто-то из группы «Саксония» сумел связаться с берлинскими товарищами, и теперь в тыл группировке Вермахта и СС ударили озверевшие берлинцы. И если солдат еще брали в плен, то с черными «охранниками» у штурмовиков разговор был коротким: в лучшем случае — пуля, в худшем — веревка и крепкий сук…

— …Ты хоть понимаешь, маленький засранец, в кого ты стрелял?! Понимаешь?! — и с этими словами здоровенный штурмовик с железным крестом на мундире закатил Витману такую грандиозную оплеуху, что Михаэль не устоял на ногах и кубарем полетел наземь.
— Ну-ну, Курт, старина, — вмешался другой штурмовик. — Полегче, полегче. Мальчик просто выполнял приказы своего командира, а что ему еще оставалось делать?
С этими словами он поднял молодого ефрейтора и помог ему утвердиться в вертикальном положении.
— Скажи, паренек: это ты угадал поставить пулемет возле той сараюшки?
Михаэль кивнул гудящей головой. Он не был трусом и был готов к чему угодно — хоть к смерти. «Горе побежденным!»
— Ребята не виноваты, — мрачно прохрипел он, указывая на своих солдат, понуро стоявших рядом. — Это я выбрал место для пулеметной засады, и я отдал им приказ.
Но вместо каких-либо репрессий штурмовик потрепал Витмана по щеке:
— Курт, из этого парня будет толк — это я тебе как старый пулеметчик говорю. Паренек не виноват, что он — в армии. А вот кстати, — он обернулся и позвал кого-то невидимого: — Гюнтер! Гюнтер! Отыщи нашего штурмбанфюрера и скажи ему, что штурмгауптфюрер Хайнц просит его подойти. У нас тут есть парочка перспективных кандидатов…

Во второй раз в восьмой класс… Белов, топавший вместе со своими новыми братьями и сестрой, тяжело вздохнул. Дел невпроворот, а тут ещё и на учёбу тратить время. И ладно бы на что-то нужное, но ведь тут все в таком урезанном виде преподают, что он уже все давно знает!
Московская образцовая школа номер двадцать пять, в которой учились дети Сталина, совсем недавно переименованная в «среднюю», располагалась в Старопименовском переулке, в специально построенном для неё здании, что для старых школ было скорее правилом, чем исключением. Сразу же в глаза бросался полукруглый выступ подъезда на здании и балкон над ним. Ребята открыли тяжелую дубовую дверь и оказались в маленьком «предбаннике», откуда уже вошли в высокий и просторный холл.
— Пошли, Немец, — потянул Сашку за рукав Василий. — Нам — на второй этаж.
Они поднялись по широкой мраморной лестнице, прошли по коридору, и Белов среди ряда дверей безошибочно угадал директорскую — самую лучшую и самую строгую. Он открыл дверь и вошел.
Директор школы — Нина Иосафовна Гроза приняла нового ученика приветливо, хотя и пыталась слегка застращать его школьными строгостями. Она прочитала записку Сталина с просьбой принять его приемного сына Белова-Сталина, Александра Генриховича, небрежно взглянула на метрики и документы из Калининского райнаробраза и принялась внимательно разглядывать мальчика. Потертая юнгштурмовка, перехваченная ремнем с эмблемой «Рот-Фронт», ситцевый пионерский галстук, кожаная «тельмановка», высокие, туго зашнурованные ботинки. Обычный мальчишка, обычный пионер. А товарищ Сталин просит учесть, что этот мальчик участвовал в боях, томился в фашистских застенках…
Скромная потертая сумка с письменными принадлежностями и учебниками сиротливо стояла у ножки стула, пока Нина Иосафовна рассказывала о школьных порядках, особенно налегая на необходимость учить уроки и соблюдать правила поведения. Всё это Александр выслушал спокойно, не перебивая и учтиво кивая в нужных местах. Внезапно директриса без перехода заметила:
— Интересная у вас сумка, Белов. Разрешите?
Саша подал ей свою сумку, на клапане которой было выдавлено «Roten Jungfront» и имелся значок в виде сжатого кулака.
— Вам — не по возрасту, — заметила Гроза. — Брат?
— Кузен, — ответил Белов и тут же, предваряя дальнейшие расспросы, добавил: — Погиб в бою, в Австрии.
Нина Иосафовна погладила мальчика по голове:
— Мертвые живы, пока мы о них помним, верно?..

Директриса сама отвела Сашу в класс.
— Группа, внимание! — Преподаватель математики — Юлий Осипович Гурвиц встал сам и коротко, по-военному поклонившись, приветствовал директора.
— Представляю вам нового ученика Александра Белова-Сталина, — громко и внятно произнесла директриса, а Белов в который раз поразился тому, сколько энергии и власти в небольшой и вроде бы невзрачной женщине. Её сила парализовала весь класс, и ученики, вставшие для приветствия, так и застыли, словно мыши в клетке с удавом… — Он будет учиться в вашем классе, так что прошу любить и жаловать.
Когда директриса ушла, Сашка, кивнув Василию, сел на свободное место возле тихой белокурой девочки в скромном шерстяном платье и, порывшись в сумке, достал учебник по математике, тетрадь и пенал. Чернильница уже стояла на парте…
Учитель стал объяснять написанную на доске систему квадратных уравнений, а Белов, быстро пролистав учебник за восьмой класс, только тяжело вздохнул. Оказаться в школе, да ещё и в такое время, когда каждый день на счету… Нужно поговорить со Сталиным. Может, разрешит окончить школу экстерном?
— А что Белов думает о данном уравнении? — Юлий Осипович заметил скучающего нового ученика, с интересом посмотрел на Сашку. — Мне кажется, вам скучно?
— К доске? — уточнил Александр и, получив подтверждающий кивок, подошёл, взял мел в руки и быстро набросал решение уравнения.
— В данном случае один корень является мнимым, и систему можно упростить до вида уравнения… — Белов поставил точку, положил мел и вытер руки тряпочкой.
— Неплохо, — Гурвиц кивнул, оценив и оригинальность вывода, и даже чёткость, с какой новый ученик писал математические символы. — Где учились, молодой человек?
«Сто пятый разведцентр Академии Генштаба», — подумал Белов, но ответил совсем другое:
— В основном домашнее образование.
Не развивая скользкую по тем временам тему, учитель вывел в журнале «Отл.», отпустил Белова, и тот вернулся за парту.
— Меня Лена зовут, — шепотом пискнула сидевшая рядом девочка, и Сашка кивнул в ответ. — Следующим уроком география. Сядешь со мной?
— Посмотрим, — уклончиво ответил Александр и открыл блокнот для записей. Для заметок он использовал куанцао — китайскую скоропись, вполне обоснованно полагая, что специалистов по расшифровке этого письма в Москве найти будет непросто.
Аккуратно макнув перо в чернильницу, он записал «проработать вопрос с шифрами», убрал книжку во внутренний карман куртки и застегнул пуговичку, фиксируя блокнот.
Урок тянулся медленно и тягуче, словно патока, и звонок на перемену Александр воспринял как манну небесную.
Захлопали крышки парт, и ученики стали собирать вещи для перехода в другой класс. У выхода его догнал Василий и пристроился рядом.
— Ну как тебе?
— Школа как школа, — Белов пожал плечами. — А ты, кстати, чего это у доски «плавал»?
— Да не даётся мне эта математика… — Василий махнул рукой. — А-а, ерунда все это! Когда это в жизни понадобится такие уравнения решать?
— Ты это брось! — Белов за плечо развернул Василия Сталина. — Думаешь, тебе это в жизни не пригодится? Ну вот стал ты лётчиком, а потом?
— Потом? — Василий непонимающе хлопал глазами.
— Реакция у тебя хорошая, мозги — тоже. С людьми контакт находишь легко, значит, быстро пробьёшься в командиры. Сначала эскадрильи, потом полка… А посчитать ресурс моторов, а расход ГСМ проверить, чтобы не воровали? А даже составить план перелёта.
— А штурман на что?
— А если штурман налажал? Весь полк угробишь? — Белов спокойно, словно гвоздь, вбивал каждое слово. — Значит, так. С математикой я тебе помогу. Будем вечерами, или когда я там освобожусь, сидеть. Сейчас на географии составишь полный список предметов, с которыми у тебя проблемы, и будем подтягивать все. Вася, ты — сын самого Сталина! Ты должен быть как минимум не хуже, а может и лучше.
— Как же… — Василий криво усмехнулся, а Белов стал говорить совсем тихо.
— Вася, он простой человек с железной, даже стальной волей. Он сам себя заставлял учиться и расти. И сейчас читает книги десятками. Ты думаешь, ему легко? И тебе будет сложно. Будешь учиться хорошо, все скажут, ну конечно, он же сын самого Сталина. А вот если будешь учиться плохо, промолчат, и это будет хуже всего. Они будут тебе улыбаться, заискивать и заглядывать в глаза, ища одобрения, но всё это только потому, что ты сын Сталина. Конечно, рано или поздно, ты заработаешь собственный авторитет, но ты же не хочешь поздно?
— Нет, — твёрдо ответил Василий, и глаза его блеснули сталью, словно через них на Белова взглянул сам Иосиф Виссарионович.
— Значит, будешь учиться, — Сашка хлопнул ладонью по плечу.
— Вот тут садись, — Василий показал глазами на парту. — Здесь Нинка Гальская сидит. Видная такая, с косой.
— Эх, Вася, рановато нам с тобой амуры строить, — вздохнул Александр. — Но если ты настаиваешь…
— Её весь класс боится. Она же как ведьма. Взглянет, всё внутри переворачивается. Может, ты её укоротишь?
— Укоротить женщину может только счастливый брак и шестеро детей, чтобы сил больше ни на что не хватало… — Белов усмехнулся. — Ладно, не переживай. Посмотрим, что там за ведьма. И кстати, мы сегодня после школы едем переодеваться. Не забыл?
— А деньги? — Василий нахмурился.
— Деньги — шменьги… Не боись, прорвёмся.
На уроке преподаватель географии рассказывал почему-то об исторических решениях XVII съезда ВКП(б), о речи товарища Сталина, потом внезапно перескочил на «Капитал» Маркса, а напоследок — немножко об океанах. Если первую часть Саша еще слушал более-менее внимательно, то «Капитал» был ему откровенно не интересен — он даже в этой жизни с содроганием вспоминал свою институтскую преподавательницу марксистско-ленинской философии, привившую ему стойкую идиосинкразию к трудам классиков марксизма-ленинизма. «Кстати, она уже родилась и вовсю живет… Съездить, что ли, пристрелить?» Белов мечтательно улыбнулся, представив, какую глубокую благодарность он заслужит у будущих студентов «керосинки», если шлепнет ненавидимую всеми Булякевич, но тут же отогнал от себя эту мысль: девчонке сейчас лет пятнадцать, не больше, так за что же ее убивать?
Что касается океанов, то про них Александр мог рассказать намного больше преподавателя, как человек, совершивший как-то полное кругосветное путешествие на судне «Академик Келдыш», вместе с океанологами из Шестого и Седьмого управлений ГРУ.
А Нина Гальская — еврейка с явной примесью польской крови, оказалась весьма привлекательной особой, и ничего демонического Белов в ней не заметил. Ну может, чуть выпуклые глаза и острые скулы, придававшие лицу слегка хищный образ. А так… девочка и девочка. Правда, девочка уже картинно потягивалась, топорща крошечную грудь, и демонстративно поправляла длинные, чёрные, словно антрацит, волосы, но Сашку эти ужимки скорее смешили, чем возбуждали. Жесты, подхваченные у женщин старшего возраста, в исполнении восьмиклассницы смотрелись забавно.
После географии все пошли в столовую, где за длинными столами уже стучали ложками десятки школяров, и пообедали невкусной кашей с невзрачными комками мяса. Хотя, несмотря на бумажный вкус, вся еда провалилась в организм, словно уголь в топку.
— Светка, привет! — Василий кивнул подскочившей Светлане.
— Привет, привет, — Светлана, которая вполне освоилась с Беловым, плюхнулась на свободное место. — Ну, что, едем?
— Конечно, — Белов с улыбкой кивнул. — Сейчас отсидим, и на свободу с чистой совестью. Ты уже подобрала себе фасон?
— Ну, Саша… — Светлана захлопала глазками. — Ты же наверняка придумаешь лучше. Давай на месте решим?
— Ладно, егоза. — Александр кивнул. — Придумаем. Действительно нужно учитывать наличие тканей и прочее.
— А для нас? — с жадным интересом спросил Артём.
— Секрет… пока. — Саша рассмеялся. — Да ладно вам. Всё увидите.
После урока русского языка и геометрии вся компания погрузилась в уже поджидавший «бьюик» и направилась по адресу лучшего московского мастера.

Соломон Израилевич Розенталь был классическим одесским евреем, со специфическим говорком и острым взглядом мастера. Машина, остановившаяся возле дверей, была делом обычным. К нему приезжали самые известные московские личности, и автомобилем возле ателье никого не удивить. И даже тремя охранниками — НКВДшниками. А вот вошедший в зал первым молодой человек в скромной школьной форме был действительно странным. Странным настолько, что старый Соломон машинально коснулся коробочки со свитком Торы под рубашкой. Больше всего молодой человек был похож на внезапно помолодевшего прокуратора Иудеи Понтия Пилата. Не того Пилата, который «умыл руки», а того, кто спас Христа и свою душу.
Стоило всей компании войти в зал ателье, как он, отодвинув приёмщицу, вышел к ним навстречу.
— Здравствуйте, молодые люди. — Мастер коротко поклонился, прижав руку к сердцу. — И чем же может помочь вам скромный труженик иголки и ножниц?
— Соломон Израилевич. — Белов поклонился в ответ. — Вы единственный в Москве, кто сможет разрешить наши затруднения. Дело в том, что мне хотелось бы пошить удобную и практичную одежду для всей нашей компании. Но так как мы ничего в этом не понимаем, хотелось бы знать ваш взгляд, как опытного профессионала. — Он расстегнул портфель, достал несколько листов бумаги и подал их мастеру.
— Так-так. — Соломон опустил очки со лба на переносицу и вгляделся в рисунок, исполненный перьевой ручкой, но очень качественно и без малейших помарок. Он взглянул поверх очков на Белова. — Интересно.
В принципе ничего сложного в фасоне не было. Простой китель с отложным воротником, поднимавшимся, словно стойка, почти к подбородку. Но вот боковая вытачка была необычной. Да и линия плеча тоже. И из вот таких тонкостей складывался образ вроде вполне привычный, но вместе с тем какой-то чужеродный донельзя.
— И это вы сами придумали?
— Почти. — Белов улыбнулся так, что Соломон Израилевич понял — пояснений не будет. — Нужно будет сшить чёрный, белый и цвета хаки, на всех троих. То есть по три костюма на человека. Ну и приодеть нашу маленькую леди, — Александр тепло улыбнулся вдруг покрасневшей Светлане, и мастер улыбнулся в ответ. Маленькая девочка, конечно, была влюблена в парня по самые кончики ушей, и это читалось в каждом её взгляде. Соломон сдвинул верхний листок и под ним увидел рисунок девушки в короткой клетчатой юбке и белой блузке. Потом было платье, похожее на классическое китайское ципао, но больше всего Соломону понравился костюм из юбки и пиджака, в котором человек двадцать первого века узнал бы форму стюардесс Аэрофлота, только раскрашен костюм был в синий цвет.
— Замечательно. — Соломон вздохнул. — А могу ли я…
— Нет, Соломон Израилевич. Весь смысл в том, чтобы фасон этот как можно дольше оставался уникальным. Если нужно, я могу сделать вам грозную бумагу, хоть эНКаВеДе. Но все просители должны идти лесом.
— Жаль, конечно. Но учтите, в городе много мастеров, и они обязательно попробуют сшить что-то подобное.
— Мастеров много, но Соломон Израилевич Розенталь — один. Я просто уверен, что это будут жалкие пародии.
— Ах, молодой человек! Ну как это можно поливать елеем душу старого еврея и одновременно рвать её на кусочки? Но я таки построю вам костюмы.
После того как он снял со всех мерки, мастер скрылся в своей комнате, а клиенты стали оформлять заказ на пошив. Когда Соломон вернулся к приёмщице, та сидела, уставясь в одну точку стеклянным взглядом.
— Клава? Што с вами, моя дорогая? — Мастер заглянул в глаза женщины и увидел там изумление, уже перешедшее в состояние тихой паники. — Да что же это? Они вам нагрубили? Ай как нехорошо!
— Нет. — Клавдия Семёновна отмерла. — Вот, смотрите, Соломон. — Она качнула подбородком в стопку квитанций.
— И что там такое? — Соломон надел очки и внимательно прошёлся по желтоватому листку бумаги. — Всё правильно. Костюмов три… — И тут взгляд его упал на фамилию заказчика, и он облегчённо рассмеялся. — Ну и что теперь? Если они дети Сталина, им теперь и голыми ходить, как босякам с Бессарабки? Очень вежливые молодые люди, в отличие от некоторых. И я уверен, что если мы всё сделаем, как надо, и их папа придёт к нам. Хорошие люди, Клавдия, должны ходить в хорошей одежде. — Он назидательно поднял палец вверх…

А в это время Берлин на несколько дней оказался во власти штурмовиков, которые начали весьма энергично наводить в столице свои порядки. Они легко и непринужденно перетянули в свои ряды пленных солдат и младших офицеров, а потому штурм частями Вермахта, подошедшими к городу с запада, не получился. Однако армейцам все же удалось потеснить штандарты СА и кое-где выбить их из города. И тут…

— Какого сраного черта мы должны класть свои головы за всяких буржуев?! — поинтересовался роттенфюрер СА Курт Майер и грохнул кулаком по столу. — Я родом из Веддинга, и мне надоели эти «господа», эти «майне-херрен», эти «фрау»! Я спрашиваю вас, друзья: что здесь за дерьмо?! Почему, когда я — роттенфюрер штурмовиков, которому сам Рём подарил кинжал со своей подписью, который был унтером на фронте, который харкал легкими после газовой атаки томми, почему я не могу выпить кружку пива и съесть пару сосисок? Почему эта кабацкая тварь тут же бежит к нашему штурмбанфюреру, и эта сраная свинья грозится выбить мне зубы?! Мне!
Среди собравшихся в маленькой бирхалле штурмовиков раздался возмущенный гул.
— И что ты предлагаешь, дружище? — поинтересовался Клаус Вильке, пришедший в СА прямиком из Рот-Фронта. — Что ты конкретно предлагаешь?
— А вот что, — и Майер поманил всех собравшихся. Когда же головы склонились над столом, он прошипел: — Надо нам, парни, снова вспомнить, что мы — не нацисты. Надо идти выручать нашего Тельмана!..

Через четыре дня среди штурмовиков полыхнул свой собственный мятеж. Бывшие ротфронтовцы и члены Союза фронтовиков-социалистов, оставив прежние раздоры, соединились, включили в свои ряды изрядное количество примкнувшей молодежи и штурмом взяли тюрьму Моабит, где с тридцать третьего года в одиночном заключении пребывал Эрнст Тельман. Боевой отряд с развернутыми красными знаменами рванулся в Росток, где, к всеобщему удивлению, нашел союзника в лице капитана цур-зее Деница. Командир подводной флотилии «Веддиген» неожиданно проявил симпатию к коммунистам, его подводники подняли красные флаги на своих лодках и заявили на весь мир о создании Временного Революционного правительства. К ним примкнули несколько танковых и мотопехотных батальонов из второй танковой дивизии Вермахта, а из рабочих-судостроителей в спешном порядке формировались боевые дружины спартаковцев. Хотя основной силой все же оставались вооруженные моряки-подводники и части берегового обслуживания…
В Росток стали стекаться бывшие депутаты Рейхстага от социал-демократов, в основном — из левого крыла этой партии. Бывшие рядовые «эсдеки» и остававшиеся на свободе коммунисты хлынули туда просто потоком. Очень скоро там оказалось никак не менее ста тысяч вооруженных человек, численность которых все увеличивалась.
Другая часть Вермахта — вторая и пятая пехотные дивизии и первая танковая оказались в жуткой ситуации: Польша, как обычно, решила погреть руки на несчастье соседа, и польские части вторглись в Силезию. Генерал-майор Герман Гот возглавил оборону, к нему примкнули некоторые эсэсовские отряды и несколько штандартов СА из группы «Нижняя Саксония». Они яростно сопротивлялись, но силы были неравны. К пятнадцатому ноября польская армия захватила Бреслау…
Правда, дальше у ляхов как-то не заладилось. Их угораздило сунуться в Восточную Пруссию, а там чуть ли не каждый квадратный метр был укреплен, защищен и забетонирован. Поляки понесли такие потери, что в Варшаве испугались и решили приостановить Великий поход. Ну, во всяком случае — до прояснения положения в Германии.
В Лиге Наций вопрос об обуздании польской агрессии поднял Советский Союз, но его как-то не очень слушали, а генеральный секретарь Авеноль вообще отказался включать этот вопрос в повестку дня. И тому было самое простое объяснение: Франция под шумок оккупировала свою зону ответственности в демилитаризованной Рейнской зоне.

14

ЧАПАЕВА УВИДИТ ВСЯ СТРАНА!
Труженики Страны Советов горячо приветствуют выход на экраны киноромана братьев Васильевых, посвященного выдающемуся герою Гражданской войны, легендарному комдиву Василию Ивановичу Чапаеву.
Фильм, снятый на основе сценария Анны Фурмановой, созданного по дневникам комиссара дивизии Дмитрия Фурманова и воспоминаний ветеранов-чапаевцев, расскажет о боевом пути красного командира и его бойцов по дорогам Гражданской войны.
Газета «Гудок», 20 октября 1934 г.

Александр полагал, что за те три месяца, пока он разгуливал по Европам, в Советском Союзе будет сделано очень многое. Воображение уже рисовало красноармейцев, вооруженных если не «калашами», то хотя бы ППШ, пусть не опытные образцы, но хотя бы проекты новых танков с противоснарядным бронированием, дизелями и пушками серьезного калибра, и какие-нибудь предварительные разработки реактивных самолетов и систем залпового огня. Из того, что Белов знал или слышал о Сталине, ему представлялось, что Иосиф Виссарионович железной рукой направит промышленность и военных в нужное русло, и в стране уже кипит бурная работа в штабах и на полигонах по разработке изменений в Уставах и разработке новых видов вооружений. А потому просто не мог дождаться, когда товарищ Сталин пригласит его побеседовать о тех наработках и предложениях, которые он успел составить до своего отъезда в Германию.
И вот, наконец, дождался. Утром выходного дня — шестого дня шестидневки, к которой он все еще никак не мог привыкнуть, после обычной утренней гимнастики с ребятами и Надмитом к Саше подошел Власик:
— Товарищ Белов, как позавтракаешь — зайди… — Он неопределенно махнул рукой куда-то вглубь квартиры. — Приглашал…

…Получив разрешение, Белов вошел в кабинет и, уже привычно зажав свою детскую ипостась, которая желала залезть на диван с ногами, чинно уселся, оперевшись о спинку.
Сталин терпеливо ждал, пока мальчишка устроится на диване. Затем, взяв со стола несколько листков, произнес:
— Товарищ Саша, вот мы тут получили ответ из Наркомата тяжелой промышленности. Они рассмотрели вопрос о создании перспективного патрона меньшей мощности и у них появились некоторые вопросы… — Тут он заметил, что у Белова на лице появилось выражение крайнего удивления, и поинтересовался: — Есть мнение, что и у вас появились вопросы, не так ли?
— Так, и еще как! — ответил Саша и сразу взял быка за рога: — Дайде, они совсем там охренели? Без малого четыре месяца решать вопрос о производстве установочной партии патронов и так и не решить? Они чем вообще занимаются? Чертей рисуют? И, кстати, а почему вообще этот вопрос попал в Наркомат тяжелой промышленности? Патроны — не домны и не мартены…
— А потому, — веско сказал Сталин. — Патронные заводы входят в наркомат товарища Серго.
Саша сделал несколько глубоких вдохов и осторожно спросил:
— А вот это — нормально, если станкостроением, черной металлургией, вооружением и боеприпасами занимается один и тот же наркомат? Орджоникидзе, наверное, — очень хороший человек, но разве одному под силу такую разнонаправленную махину на себе волочь? — Он вдруг хмыкнул. — Ему бы еще до кучи химией и нефтью пополам с электроэнергией заняться — вот была бы сказка…
Сталин издал короткий звук, похожий на рычание. Белов вскинул голову:
— Господи святый и правый! Неужто?! Так у вас что — Совет народных комиссаров из одного Орджоникидзе состоит? Нет, правда? Авиацию тоже он ведет?! Да вы чего?! — Он спрыгнул с дивана, точно подброшенный невидимой пружиной, и подскочил к столу. — Товарищ Сталин, да вы что?! Как же можно все это в одних руках соединять? Там же время отклика такое получается, что четыре месяца — это вообще ни о чем!
Сталин, стиснув зубы, слушал Александра. Лицо его превратилось в застывшую мертвую маску. Трубка давно прогорела и погасла, но он не замечал этого. А Белов, распалившись, уже кричал:
— Авиация, вооружение, топливо, машиностроение, металлургии черная и цветная, химия и что там еще? И все это — один наркомат? «Один народ, один рейх, один фюрер», блин! — Тут ему в голову пришла еще одна мысль, и он продолжил с еще большим напором: — Вы, значит, планируете средства на электрику, химию, авиацию, а потом все это попадает в руки одного наркомата, где благополучно перераспределяется, и в результате вместо азотной кислоты на-гора выдается эн чугунных чушек, так, что ли?!
Иосиф Виссарионович скрипнул зубами: Белов чутьем человека из будущего угадал основную проблему советской промышленности, а вернее — ее планирования. Именно по этой причине ЦК уже давно пытался разделить Наркомат тяжелой промышленности на несколько отдельных наркоматов, но каждый раз эти попытки упирались в противодействие Орджоникидзе, который упорно не желал делиться специалистами и передавать их кому бы то ни было, выпуская из-под собственной руки…
— А есть еще лучший вариант, — продолжал Саша, — если по авиации план выполнят на пятьдесят процентов, а по кирпичам — на двести. Суммарное выполнение плана — сто двадцать пять процентов, можно премию наркомату выписывать. А летать на кирпичах…
Саша указал на листки на столе:
— Ну и какие же вопросы появились у специалистов этого меганаркомата? — Белов вложил в свой вопрос максимум ехидства. — Небось, первым номер стоит: нахрена это вообще нужно? Угадал?
Кулак Сталина грохнул о крышку стола с такой силой, что Сашка непроизвольно вздрогнул. Вождь поднялся, мягко ступая, обошел стол и надвинулся на мальчика. Тот отступил к дивану, а Иосиф Виссарионович прошипел:
— Угадал, бичо, угадал. И вот я смотрю и удивляюсь: почему товарищ Ладыгин, — Сталин намеренно назвал Сашку фамилией старшей половины, — который знает такие важные вещи, как наилучшие пути реорганизации наркоматов, повышения боеспособности Красной Армии, дальнейшего развития авиации, топливной и химической промышленности Союза ССР, — почему этот товарищ, вместо того чтобы поделиться с нами своими знаниями, без разрешения бегает по Европе и решает какие-то примитивные проблемы, с которыми справились бы обычные боевики ГУГБ или Коминтерна?! Может, товарищ Ладыгин слишком любит убивать? Тогда отправим товарища Ладыгина работать на бойню, а сами будем искать решения, которые товарищ Ладыгин знает, но считает ниже своего достоинства поделиться своими знаниями. Ему же интереснее Гитлера взрывать!
Он подошел вплотную к дивану и швырнул Сашке в лицо скомканные листки:
— Вот! Избавил нас от войны с немцами?! Ай молодец, умница. А что, больше у Советской России врагов нет, да, бичо? И воевать нам больше ни с кем придется? Вот только товарищ Ладыгин, кажется, готов почивать на лаврах! Очень напрасно!
Саша, понурившись, молчал. Действительно, это очень просто учить, зная, что получится в итоге. И последнее дело изображать из себя умника, когда заглянул в ответы в задачнике. Непорядочно как-то…
— Хотя, возможно, я слишком многого ждал от товарища Ладыгина, совсем забыв, что он — Белов, мальчишка, четырнадцатилетний мальчишка… Если я ошибся, так вы поправьте меня… Саша…
— Товарищ Сталин, — Белов глубоко вздохнул. — Товарищ Сталин, я — виноват. И свою ошибку осознал. Разрешите, я посмотрю их вопросы и постараюсь дать пояснения.
Сталин молчал и демонстративно не смотрел в его сторону. Александр молча собрал листки, подошел к столу и разгладил их. Внимательно прочитал, осторожно придвинул стул, сел и начал быстро писать. Иосиф Виссарионович стоял, не глядя на мальчика, и только слышал, как скрипит карандашный грифель.
Через четверть часа Саша поднял голову:
— Товарищ Сталин, я вот тут написал… — и внезапно осекся, обнаружив, что Сталин стоит у него за спиной и через плечо читает написанное.
— Хорошо, с этим понятно, — сказал Иосиф Виссарионович, забирая исписанные листы. — Теперь по поводу Наркомата тяжелой промышленности. ЦК уже давно собирается разделить его, но вот в чем дело, швило: Серго… — Сталин задумался, подбирая нужные слова. — Серго, он, понимаешь, сильный вожак, хороший вожак, умный вожак, но… Но только немножечко еще и князь. Там у нас, в Грузии, все — князья…
— И вы, дайде? — съехидничал Белов.
Но Иосиф Виссарионович ответил совершенно серьезно:
— Нет. Теперь нет. Раньше — да, а теперь… — Он улыбнулся, и его улыбка тоже была ехидной. — Теперь в Грузии все князья… и один Сталин.
Они засмеялись одновременно. Шутка разрядила возникшее напряжение и поставила жирную точку в их ссоре. Но, отсмеявшись, Сталин снова посерьезнел.
— Так вот, добром Серго наркомат не отдаст. Будет упираться, вставлять палки в колеса, даже на открытое противостояние пойдет. А у нас… у меня не так уж много сторонников в ЦК. Таких, которые будут верны до конца, совсем мало. Валериан, Вячеслав, Клим, Лаврентий, Сергей, Мануильский вот, Дмитро… наверное, и все… — Он вздохнул. — Андреев — исполнительный дурак, Бадаев — преданный дурак, что еще хуже. Ежов — сам думать не умеет, Глеб Максимилианович — совсем сдал в последнее время, в Академии своей зарылся и ничего больше не видит и не слышит… Разве еще Шверник, хотя тут я не уверен… А про Калинина и говорить не хочу.
Белов хотел было спросить: «Почему?», но не осмелился. Вместо этого он лихорадочно вспоминал все, что знал о государственном устройстве СССР того, вернее — этого времени. Получалось откровенно плохо: его познания о государственной власти касались послевоенного времени, причем более-менее связанными — лишь с начала восьмидесятых годов…
— Вот какое дело, товарищ Сталин… — Саша посмотрел Иосифу Виссарионовичу прямо в глаза. — Я вам тут не помощник. Ну не знаю я сегодняшних реалий. Знал бы заранее — историю бы получше учил… — Он виновато улыбнулся. — Ведь когда я жил… буду жить… когда взрослым… то есть когда стал что-то понимать, уже все по-другому было. Вот был у нас Верховный Совет. В принципе, ничего он не решал, но должность председателя была очень почетной. Вроде президента. А сейчас… — тут он запнулся и просительно взглянул на Вождя.
Сталин тут же принялся расспрашивать его о структуре и функциях Верховного Совета, но почти ничего, кроме «вбитого в подкорку» определения «Верховный Совет СССР есть высший представительный и законодательный орган государственной власти Союза Советских Социалистических Республик», добиться от Сашки так и не смог. С огромным трудом Ладыгин вспомнил, что Верховный Совет избирали на съездах народных депутатов, что был еще какой-то Президиум, и вроде бы сначала председатель Верховного Совета был председателем Президиума ВС. На этом его познания закончились окончательно и бесповоротно.
— У нас есть что-то подобное, — подумав, сказал Иосиф Виссарионович, — но твоя формулировка — как бы это сказать? — чеканнее, как-то понятнее…
— Вроде бы это ваша формулировка, — осторожно заметил Белов. — Верховный Совет вроде уже в вашей Конституции утвердили, товарищ Сталин, которую мы пятого декабря праздновали…
— Да? — без всякого интереса спросил Сталин. — Ну, это не важно, кто это сказал, важно, что сказано хорошо. А вот идея о председателе Верховного Совета — хорошая идея. Может быть, и удастся обуздать нашего Серго…
Он набил трубку, примял табак пальцами, чиркнул спичкой…
— С кем из оружейников нужно поговорить? Кого ты помнишь, товарищ Саша? — спросил он безо всякого перехода. — Токарев, Коровин, Дегтярев, Федоров, Симонов…
— Дайде, это какой Федоров? — удивленно перебил его Сашка. — Это что, тот самый, что автомат придумал? А он разве еще жив?
Сталин молча кивнул. Белов вспомнил, что когда-то, очень давно он читал книгу Федорова «Эволюция стрелкового оружия», и заявил, что Федоров нужен в первую очередь. Потом ему вспомнились конструкции Симонова, виденные в Музее Советской Армии, и он назвал Симонова. Последним номером стал Дегтярев, которого Белов помнил в основном по КОРДу, но рассудил, что если в такой хорошей машинке конструкторы решили помянуть Дегтярева, то это был стоящий человек. Разумеется, он так же знал и про ручной пулемет, и про пистолет-пулемет конструкции Дегтярева, причем в той, другой жизни ему даже доводилось ими пользоваться. Хорошие машинки, но не выдающиеся. Впрочем, Белов был в курсе, что советская стрелковка всегда делалась с учетом невысоких возможностей промышленности, так что…
Все эти свои рассуждения он выложил Сталину, и тот согласился с доводами.
— Мы должны сделать самое хорошее из того, что можно производить массово на наших заводах, а не самое хорошее вообще, — подвел итог Вождь. — Еще раз все распиши, швило, и завтра я покажу твои записи этим троим…
Саша уже собрался уходить, когда Сталин остановил его. Указал на кресло, стоявшее возле окна, и скомандовал:
— Сядь. Я еще тебя не отпускал.
Белов повиновался. У него появилось предчувствие чего-то очень важного. Странно, но он вдруг ощутил себя борзой, услышавшей звук охотничьего рожка…
Сталин принялся прохаживаться по кабинету, устремляя взгляд то в один угол, то в другой, старательно избегая встречаться глазами с Александром.
— Скажи мне, товарищ Саша… Скажи мне не как боец командиру, и даже не как коммунист коммунисту, а как сын отцу…
Коммунистом Саша побыть не успел, но решил не заострять на этом факте внимание Сталина и только кивнул.
— Если вдруг… если случайно… вдруг случайно получится так, что… вдруг Серго… если Серго не согласится стать председателем Верховного Совета… в вашем… в твоем будущем есть способ… чтобы человек просто уснул? Навсегда… Только отвечай мне правду!
Белов задумался. Такие способы были, причем не только в будущем. Что мешает, например, вкатить объекту лошадиную дозу люминала, а потом добавить изрядное количество нозепама? Или тот же рицин?..
— Есть, дайде, — твердо ответил он. И добавил уже чуть менее твердо: — Прикажешь — здесь синтезирую, и…
Он не договорил, но и так было предельно ясно, что за «и…» и кому это «и» предназначается.
Сталин круто остановился. Долго смотрел куда-то в сторону — туда, где на столе стояли несколько фотографий. Саша проследил направление его взгляда — там стояла фотография, на которой были изображены трое мужчин в полувоенной и военной одежде. Три кавказца. Сталин и еще двое, кого Александр пока еще не узнавал…
— Сейчас ты поклянешься, — медленно произнес Иосиф Виссарионович, — поклянешься, что ничего не сделаешь, пока… пока я тебе не разрешу. Клянись матерью, что не сделаешь… ему… ничего не сделаешь, пока я не решу, что другого пути нет.
Белов посмотрел в глаза Вождю. Там бушевало холодное, рвущееся наружу пламя, но так и не могло вырваться наружу.
— Клянусь! — отчеканил он. Сталин медленно склонил голову, и тогда Саша повторил еще раз: — Клянусь!..

Владимир Григорьевич Федоров весь сегодняшний день только и делал, что удивлялся. Сперва, когда он пришел на службу в Ружейно-пулеметный трест Главного военно-мобилизационного управления Наркомата тяжелой промышленности, его удивили двое вежливых, хотя и молчаливых сотрудников НКВД, которые сообщили ему о срочном вызове в Кремль к самому Сталину. Причем вызов оказался настолько срочным, что ему даже не разрешили никого предупредить о своем отъезде, коротко пояснив, что кого надо известят и без него, а кого не надо нечего информировать. Затем он очень удивился, встретив в приемной своих товарищей-учеников Дегтярева и Симонова. Владимир Григорьевич точно знал, что первый находится на Ковровском пулеметном, а второй — на Ижевском механическом заводах, но факт оставался фактом: оба сидели в кремлевской приемной. Федоров хотел было спросить, как давно они приехали в Москву, но не успел. Раздался электрический зуммер, бритоголовый крепыш-секретарь встал, открыл дверь и бесцветным голосом произнес:
— Проходите, товарищи.
В кабинете Федоров удивился снова. Навстречу им встал сам хозяин кабинета, товарищ Сталин, но это-то как раз не удивляло: чей это кабинет, Владимир Григорьевич уже догадался. А вот что удивляло, так это плотная раздвижная ширма, отгораживавшая добрую четверть кабинета. Ширма стояла так, что хозяин со своего места мог видеть, что там за нею находится, а вот посетители — нет.
Следующим удивительным фактом стала лежавшая перед каждым из приглашенных стопка синек, в которых содержались описание и чертежи какого-то автоматического оружия. Аккуратно вычерченный автоматический карабин, работающий по принципу отвода пороховых газов, с полным описанием всех деталей, даже с развесовкой, но почему-то почти без размеров. Большая часть размеров указывалась «приблизительно», хотя в двух местах в скобках перед цифрами стояло даже совершенно невероятное «вроде бы».
— Товарищи конструкторы, — обратился к присутствующим Сталин. — Перед вами — конструкция нового стрелкового комплекса. Автоматический карабин — ручной пулемет — пулемет так называемого «единого» типа. Прошу вас рассмотреть и дать предварительное заключение. Сколько вам нужно времени, чтобы подготовить ответы по следующим вопросам: время на изготовление опытных образцов, на их испытания, на развертывание производства оружия и патронов к нему?
— Товарищ Сталин, — вместо ответа спросил Федоров. — Должны ли мы понимать, что вопрос о принятии данных образцов на вооружение уже решен, или мы рассматриваем эти проекты как исходную точку для проектирования собственных конструкций?
Сталин скосил глаза куда-то в сторону, за ширму, затем уверенно ответил:
— Рассмотрите оба варианта, товарищ Федоров. За основу примите только патрон. Он слабее винтовочного, но мощнее пистолетного. Есть мнение, что этот патрон — промежуточный, лучше всего подходит для новых образцов вооружения. Так сколько вам нужно времени для вынесения предварительных заключений?
В этот момент Симонов что-то быстро написал на листке бумаги и протянул ее Владимиру Григорьевичу. Тот прочел: «Патроны сделаем за два месяца, железо — за месяц. Дальше —?» Федоров показал листок Дегтяреву, тот кивнул. Федоров озвучил ответ Сталину, тот задумался.
— Быстрее никак? — спросил он после паузы.
— Разве что на пару недель, товарищ Сталин. Здесь, — Владимир Григорьевич положил руку на стопку чертежей и пояснительных записок, — содержится принципиальная схема оружия, но технология отсутствует. То, что нет точных размеров — не беда, это мы быстро подберем, а вот сортамент материалов, чистота обработки, подгонка деталей по месту — это требует определенного времени.
Сталин понимающе кивнул, и в этот момент из-за ширмы перед ним на стол упал листок. Иосиф Виссарионович пробормотал что-то по-грузински, поднял листок на уровень глаз, нахмурился и принялся раскуривать трубку.
— Есть еще один вопрос, товарищи конструкторы. Товарищ Федоров предлагал в свое время унифицированный стрелковый комплекс автоматический карабин — ручные пулеметы — танковые и авиационные пулеметы. Сейчас товарищ Дегтярев создал ручной пулемет и крупнокалиберный пулемет одной схемы. Если вы возьметесь за создание унифицированной системы вооружения по принципу, описанному в документах, то сколько потребует времени такая работа и переналадка заводов? За основу можно было бы взять уже существующие образцы. Требуется комплекс: карабин-автомат, винтовка-полуавтомат, ручной пулемет, станковый или единый пулемет, крупнокалиберный пулемет, крупнокалиберная винтовка-полуавтомат.
Конструкторы переглянулись.
— Товарищ Сталин, — осторожно начал Дегтярев, — мы не готовы вот так, с ходу, не проработав вопроса, дать ответ. Нам нужно посоветоваться, обсудить…
— Посоветуйтесь, — кивнул Сталин. — Обязательно посоветуйтесь. А через час дадите нам ответ. Я распоряжусь, чтобы вас отвели в комнату для совещаний и принесли туда чаю…

…Оказалось, что жить взрослому в мальчишеском теле совсем непросто, а уж когда наружу еще лезет мальчишка — и вовсе. Уже на третий день своего обучения в школе Белов стоял в кабинете Грозы и слушал ее грозные слова о том, как недостойно пионера и тем более будущего комсомольца срывать уроки и избивать товарищей. Слушал и размышлял, что если бы он не двинул этого верзилу-десятиклассника ногой в печень, а ткнул в прыжке в нервный узел — получилось бы еще лучше. Тогда, во всяком случае, два его приятеля — дебилы-переростки! — может, и не полезли бы в драку, и в школьный медпункт попал бы только один идиот, а не трое сразу…
— …Разве так можно?! — бушевала Нина Иосафовна. — Если сорванный урок я еще понять могу: Иван Матвеевич должен спорить с вами, а не постулировать свои утверждения, но так страшно бить своих старших товарищей-комсомольцев! Человеку, кроме кулаков, еще дан язык — всегда можно договориться!
«Вот я и договорился, — хмыкнул про себя Александр. — Убедил оппонентов в своей правоте…»
…Они с Василием вышли из туалета, где Красный втихаря выкурил полпапиросы. И тут же на них прямо-таки налетела расфуфыренная девица-старшеклассница, чуть не свалив Василия с ног. Облила презрительным взглядом обоих ребят, посмевших оказаться у нее на пути, и заносчиво фыркнула:
— Не путайтесь под ногами, мелочь!
Василий от таких слов мгновенно вспыхнул:
— Вали, фифа!
И тут Сашка, решив, что в данном случае «загонять в стойло» свою младшую половинку нецелесообразно, мягко улыбнулся и спокойно, но так, чтобы слышали все вокруг, произнес:
— Ну что ты, Вася, не заводись. Видишь, светофору приспичило: того и гляди — до сортира не донесет…
Василий громко заржал: налетевшая на них девушка была одета в ярко-желтую кофточку и красную юбку, а на шею умудрилась подвязать легкую косынку сине-зеленого цвета. Вокруг засмеялись другие школьники. Девица покраснела, повернулась к Саше, чтобы отбрить нахала, но не нашлась и, выкрикнув «Дурак!», убежала. А через минуту грянул звонок.
Следующим уроком было обществоведение. Преподаватель Иван Матвеевич Мартышин — худощавый, с резкими движениями и удивительно подвижным лицом, на взгляд Белова, полностью оправдывал свою фамилию. Сейчас «Мартышка» выкатился к доске и принялся вещать о пролетарских корнях восстания Степана Разина, которого называл «революционером» и «борцом за народное счастье». В подтверждение своих слов он лепил какие-то невероятные цитаты из Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина и чуть ли не из Ницше и Фрейда. Белов, все познания которого о Разине сводились к читанному в далеком пионерском детстве роману Злобина «Степан Разин» и песне «Из-за острова на стрежень…», слушал эту белиберду вполуха, предпочитая разглядывать красивую шею Ниночки Гальской…
— …Владимир Ильич Ленин называл Разина как одного из выдающихся представителей мятежного крестьянства. Он говорил: «Много жертв принесли в борьбе с капиталом русские революционеры. Гибли лучшие люди пролетариата и крестьянства, борцы за свободу, но не за ту свободу, которую предлагает капитал, свободу с банками, с частными фабриками и заводами, со спекуляцией. Долой такую свободу, — нам нужна свобода действительная, возможная тогда, когда членами общества будут только работники. Много труда, много жертв надо будет положить за такую свободу. И мы сделаем всё для этой великой цели, для осуществления социализма»… Белов! Вы слушаете? Так что говорит Ленин о пролетарском характере восстания Степана Разина?
Сашка встал:
— Ничего. Ленин ничего и никогда не говорил о пролетарском характере восстания Степана Разина по той простой и незамысловатой причине, что пролетариата тогда в России не имелось.
В классе стало так тихо, что стало слышно дыхание учеников. Мартышин подошел к парте, за которой сидели Белов и Василий Сталин, и по очереди оглядел обоих.
— Если кто-то думает, что я потерплю в группе привилегированных сынков, то он глубоко ошибается. «Неуд» вам, Белов. Сядьте на место.
Александр обиделся. Не то чтобы он так уж хорошо представлял себе восстание Разина, но вот в непролетарском характере крестьянской войны под руководством разбойника Стеньки был уверен на сто процентов. А потому, усаживаясь на место, он громко и твердо произнес:
— Если кто-то думает, что ему будет позволено безнаказанно искажать мысли Владимира Ильича, то он тоже глубоко ошибается! И вообще, очень интересно: с какой целью этот «кто-то» извращает слова товарища Ленина? По незнанию или намеренно?
Мартышин резко обернулся, чуть не снеся бедром парту.
— Белов, выйдите из класса!
— Охотно, — отозвался Сашка. — Чем слушать ересь в вашем сольном исполнении, уж лучше во двор пойти — на физгородке размяться…
— Я тоже пойду, — сказал Василий, вставая. — Немец… то есть Саша зря не скажет, значит это все — хреновина! — И он принялся собирать свою сумку.
— И я, — поднялся Артем Сергеев.
— И я, — пискнула Лена и засуетилась, заталкивая учебники в старенький потрепанный портфель.
— И я, — хлопнула крышкой парты Гальская. — Я что — дура, всякий троцкизм слушать?
Она обвела весь класс таким взглядом, что все остальные мальчишки тут же подхватились и вышли из класса. Да и девочки не заставили себя долго ждать.
И следующие полчаса ребята действительно провели на школьном дворе в физгородке, попутно расспрашивая Сашу о восстаниях Разина и Пугачева. Историком Белов не был, но что-то когда-то читал, что-то где-то слышал, а потому рассказывал интересно, и недостатка в слушателях не было.
За разговорами они всем классом прозевали звонок с урока и сориентировались лишь тогда, когда во двор вышли другие ученики. Ребята двинулись обратно в школу, но дорогу им преградили несколько парней из старших классов.
— Эй, ты, стриженый, — один из старшеклассников ткнул пальцем в сторону Сашки. — А ну-ка, поди сюда.
Тон обращения живо напомнил Саше первую стычку салаги Ладыгина с «дедами» из части, и он напрягся.
— Чего надо? — спросил он, не двигаясь с места.
Парень подошел поближе:
— Говорят, язык у тебя длинный, — сказал он с угрозой. — Во рту не помещается?
— Чего надо? — повторил Сашка.
— А чтоб со старшими разговаривать научился!
Парень вознамерился дать Сашке «леща», но тот ловко уклонился, подшагнул вперед, и детина едва удержался на ногах, чуть не кувыркнувшись через мальчишку.
— Ты чего это? — деланно удивился Белов. — На ногах не стоишь. С утра уже зенки залил? И кто ж тебе, сопляку, водяру-то продал?
Верзила был старше тела Белова года на два-три, а потому, услышав слово «сопляк», побагровел и, сжав кулаки, кинулся в драку. Девчонки взвизгнули. Сашка резко крутанулся на пятке, пропуская великовозрастного оболтуса мимо себя, и ударил его сзади ногой в печень. Парень жалобно всхрюкнул, ноги у него заплелись, и он носом пропахал школьный двор.
— Немец, сзади!
Сашка мгновенно ушел с линии возможного удара, и вовремя: кулак прошел по тому месту, где секунду назад была его голова. Он кинулся в ноги второму нападающему, тот полетел через него, и уже в полете получил снизу вверх яростный удар кулаком в пах. На третьего задиру с двух сторон кинулись Василий и Артем. Общими усилиями они повалили здорового парня на землю и насели на него сверху. Тот пытался вырваться, но Красный влепил ему удар хитро сложенной ладонью-«лодочкой» в ухо, тот взвыл и перестал дергаться.
Сашка между тем метнулся к первому забияке, который уже вставал на ноги. Удар под коленку заставил парня согнуться, после чего в лицо прилетела Сашина нога.
— Ах ты, гад! Ногами драться?! На!
Белов легко ушел от удара кулаком, резко присел, подсек своего противника и врезал каблуком по локтю упавшего. «Не боец», — отметил он и повернулся ко второму старшекласснику. Тот как раз пытался разогнуться. Удар по ребрам заставил его передумать и снова сложиться пополам.
— Это что тут такое? — раздался грозный голос.
Во двор выбежал широкоплечий мужчина в полуспортивной одежде. Он за шкирку, словно нашкодивших котят, снял с лежавшего парня Василия и Артема и попытался схватить Белова, но тот увернулся.
— Ты что это, дерешься? — поинтересовался мужчина.
— Нет, на трамвае катаюсь, — огрызнулся Саша.
Его взрослая половина не собиралась отпускать руководство и искренне возмутилась глупому вопросу. Ответ же очевиден.
И вот теперь он стоит перед директором и слушает скучные наставления. Которые ему уже изрядно надоели…
— Нина Иосафовна, я полагаю, что драк больше не будет, — сказал Саша спокойно, перебивая Грозу на полуслове.
Директор задохнулась от возмущения, но стоявший рядом руководитель физкультурной группы Новиков — тот самый крепыш в полуспортивной одежде, поинтересовался:
— Почему? Ты обещаешь больше не драться?
— Нет. Просто полагаю, что если эти гаврики из десятого класса не полные придурки, то одного урока им будет достаточно. Ну, а если нет — еще разок придется урок преподать. Но тогда уже точно — последний…
— Ну вот что с таким делать, Евгений Михайлович? — спросила Новикова Гроза, после того как Белов ушел. — Ведь совершенно неуправляемый мальчик.
— Думаю, что вы не правы, Нина Иосафовна, — Новиков ухмыльнулся каким-то своим мыслям. — Я, пожалуй, с одним своим товарищем переговорю — придумаем, как этого гладиатора наставить на путь истинный…

Тем же вечером Сталин распекал Белова по телефону:
— Ты меня очень огорчил, товарищ Саша. Вот я хотел подарок вам сделать — всех троих на самолете покатать, а теперь — теперь даже и не знаю, что с вами делать…
— Товарищ Сталин, дайде, ну меня — ладно, а Красного и Артема за что? — удивился Белов. — Они же просто за меня заступились…
— Это верно, — согласился Сталин. — Ну, хоть поколотили вы этих абреков?
— Еще как! Уползли и добавки не попросили.
— Ладно… — голос Сталина потеплел. — Может, и тебе будет любопытно слетать? Туполев говорит — это самый большой самолет в мире… Хорошо! На первый раз — прощается. В выходной день полетите на «Максиме Горьком».
— На чем?! — Саша чуть не выронил трубку. — Ни в коем случае! Дайде, эта по…бень что, еще летает?!
О судьбе авиагиганта Белов имел весьма смутное представление, но точно помнил: этот самолет гробанулся, по ходу прихватив на тот свет кучу народа. О чем и доложил Сталину. Иосиф Виссарионович молчал, и в телефонной трубке слышалось только его тяжелое дыхание…
— Сам упал? — спросил наконец Вождь.
— Вроде сам… Крыло у него, кажется, отвалилось… Там при аварии дети погибли.
Опять долгое молчание.
— Спасибо, товарищ Саша. Мы это учтем. Только все равно: драться больше не надо.

В Германии вовсю ревела и каталась гражданская война, осложненная польской и французской интервенцией. Возникали и исчезали правительства, Бавария вообще заявила о выходе из состава Германии. Правда, независимая Баварская Народная Национальная империя просуществовала только четыре дня, но эти дни мюнхенцы еще долго вспоминали с содроганием. Правительство Германской Советской Федеративной Социалистической Республики переехало из Ростока в Гамбург, оставив Росток за собой. Карл Дениц, занявший в ГСФСР пост народного министра обороны, с увлечением отстреливал всех, кто к моменту Большого Взрыва — а именно так стали именовать события, приведшие к гибели правителей Рейха, — имел несчастье носить воинское звание выше, чем у него. Тельман отчаянно пытался наладить связь с Советским Союзом, но пока получалось не очень: СССР не имел возможности оказать полноценную помощь. Впрочем, кое-что он все-таки смог.
Первого марта в Гамбурге отшвартовался сухогруз «Ленинград». Под приветственные крики «Рот Фронт!» и «Lebe die Sowjetunion!» из трюмов и с палубы советского судна на берег приняли десять истребителей И-15, пару И-16 и одиннадцать танков Т-26. Вместе с оружием, с корабля высадились первые сорок семь советских добровольцев. На следующий день лесовоз «Ангаралес» прибыл в Штетин с аналогичным грузом. А, кроме того, в Германию со всех концов света потянулись добровольцы-интернационалисты-авантюристы…

— Камерад гауптман! — башнер Михаэль Витман тронул за плечо своего командира — капитана Поля Армана. — Батальон Линкольна на связи.
Арман принял гарнитуру и сквозь хрип и помехи разобрал: «…needhelp! Machines at alt four-five-seven! Tanks, tanks, we need help!..»
— Четыреста пятьдесят семь — это у нас где? — поинтересовался капитан Арман, ни к кому особенно не обращаясь, но унтер-офицер Витман неожиданно ответил:
— Это вон туда, камерад. В сторону Ашаффенбурга. Там есть деревушка — Ротенбух. Вот у нее как раз и есть. Вот, — и Михаэль показал на карте.
— Ловко, — восхитился механик-водитель Семен Осадчий. — Однако ж, хлопчик, карту ты у нас добре читать намастырен…
Витман кивнул, соглашаясь, но Арману показалось, что он услышал коротенький вздох. Он немного подумал, а потом спросил:
— Родные места?
Витман снова молча кивнул. Он словно наяву видел маленькую ферму под Ротенбухом, слышал отцовский басовитый кашель и мамин ласковый голос: «Эй, работнички! Обед стынет!» А он… и сам будет стрелять… по маленькой ферме… на высоте четыреста пятьдесят семь…
Поль понимал, что творится сейчас в душе башнера. Он хлопнул Михаэля по плечу:
— Не волнуйся, парень! Где там твой дом?
— Он, — унтер-офицер сглотнул, дернув кадыком. — Он… на этой проклятой высоте… Прямо на ней… и пулеметы…
Арман молчал и думал. Надо спасать линкольновцев, но надо спасать и родителей парня, тем более что парень, кажется, толковый…
Неожиданно ему в голову пришла блестящая мысль. Он поделился ей с экипажем, и уже через минуту восемь танков гауптмана Армана рванулись на предельной скорости по шоссе.

Полковник Бодани стоял на самой окраине Ротенбуха и разглядывал в бинокль приближающуюся по дороге пыль. Венгр тайно прибыл в Германию вместе со своей бригадой, чтобы помочь раздавить коммунистическую заразу. Два месяца тому назад его вызвали к адмиралу Хорти, который предложил ему поехать в Германию. Раздумывал Бодани не долго: уж он-то хорошо помнил, как в страшном девятнадцатом году его отца, крупного землевладельца, подняли на вилы озверевшие крестьяне, а он сам еле-еле спасся от взбунтовавшихся солдат. Слава богу, тогда несчастной, изнемогающей под красным игом Венгрии, помогли законные правительства Европы. А вот теперь так же надо спасать Германию…
К деревеньке приближались танки. Но вот чьи — Бодани никак не мог определить. Он отдал приказ подтянуть противотанковую пушку, и его солдаты споро выкатили 3,7-сантиметровое орудие на деревянных колесах. Однако полковник не спешил открывать огонь: у красных здесь вроде бы танков не было, и врезать по союзникам было бы как-то не по-товарищески.
Внезапно из облака пыли вынырнул головной танк, и Бодани вздохнул с облегчением. На башне бронированной машины сидел, свесив ноги наружу, танкист в немецкой фуражке. Так в атаку не ходят.
Машины тем временем сбавили ход и остановились прямо напротив пушки. Бодани подошел поближе, козырнул:
— Оберст Бодани! Венгерская добровольческая бригада «Скрещенные стрелы»!
— Гауптман Арман! — откозырял в свою очередь танкист, встав на броню. — Прибыли к вам, герр оберст. По нашим сведениям, здесь идут бои с красной бригадой.

— Совершенно верно, гауптман! — просиял Бодани. — Очень рад вашему прибытию, гауптман. Как я понимаю, вы — эльзасец?
— Латыш, герр оберст!
— А танки у вас, вероятно, из Австрии? Итальянские?
— Итальянские, — согласился Арман, неторопливо перекидывая ноги в люк. — Мы тоже очень рады видеть вас, герр оберст… ВПЕРЕД!!! — рявкнул он по-русски, скрываясь в люке.
Танк словно прыгнул с места, смял гусеницами пушку и рванул вперед. Остальные машины открыли пулеметный огонь, смели всех стоявших на окраине и помчались вперед, сея вокруг себя ужас и смерть.
Ротенбух был захвачен мгновенно: ни эсэсовцы, ни венгры не успели опомниться и организовать оборону. Американский интернациональный батальон пошел в атаку и через несколько часов вместе с танками Армана захватил железнодорожную станцию Ротенфельс. Это было начало Бад-Мергентхайм — Вюрцбургской наступательной операции Германской Красной Армии…

— Мама! — Михаэль Витман спрыгнул с башни Т-26 и бросился к высокой сухопарой женщине в клетчатом переднике.
Та, близоруко прищурилась, всплеснула руками и кинулась к нему навстречу:
— Михаэль, сынок! Вернулся!
Арман с улыбкой наблюдал, как Михаэль раскинул руки, и мать буквально повисла у него на шее. Башнер повернулся, и ноги женщины оторвались от земли, парусом хлопнула длинная домашняя юбка.
Распахнулась дверь небольшого чистенького домика, и на порог вышел кряжистый, крепкий мужчина в серой простой рубахе и широких брюках с матерчатыми помочами. Почесал бороду, откашлялся и громко спросил:
— Мать, а с каких это пор в доме Витманов принято держать гостей на пороге?! — Он подбоченился и гордо расправил плечи. — А ну-ка живо: готовь-ка нам «швайнхаксе», да принеси свежего пива из погреба! А ты, сын, чем лизаться, словно неразумный телок, провел бы гостей в дом, представил бы нас с матерью. А ну-ка…
— Нет-нет, не стоит таких хлопот, — произнес Арман, подняв руку. — Если бы у вас нашлось ведра два-три воды — было бы в самый раз.
Могучий фермер оглядел гауптмана с ног до головы, затем спросил:
— Австриец? Больно уж говоришь ты, паренек, как наш погибший фюрер.
Арман вздрогнул: неужели папаша Витман — нацист, и им с Осадчим сейчас придется быть свидетелем конфликта «отцов и детей»? Но фермер протянул Арману руку и рыкнул:
— Иоганн Витман. Отец вот этого вот, — жест рукой в сторону Михаэля, — невежливого щенка.
— Гауптман Арман. Зовут Паулем… — Тут ему пришла в голову идея пошутить, и он указал рукой на Михаэля: — Командир вот этого вот замечательного парня и лучшего наводчика в нашем батальоне.
Иоганн удовлетворенно хмыкнул, затем широко улыбнулся и хлопнул Армана по плечу:
— Проходите в дом, гауптман. Если у вас нет времени, чтобы дождаться действительно хорошего ужина, отобедайте с нами тем, что есть…
…Дом Витманов они покидали осоловевшие от сытости. Свежий сыр и домашнее пиво, зелень и соленые кренделя, и большущие глиняные расписные миски, полные горячего, густого айнтопфа — этого хватило бы на десятерых! И хотя свежее домашнее пиво было легким, но уж больно его оказалось много.
На прощание Урсула Витман — мать Михаэля, вынесла им мешок с колбасой, грудинкой таких невероятных размеров, что он еле-еле влез в танковый люк.
— Эх, какие ж у Михаэля батька с маткой добрые! — Осадчий цокнул языком и шумно втянул носом воздух, пропитанный ароматами бензина, пороховой гари, нежнейших свиных колбасок, кровяной чесночной колбасы и копченой грудинки. — Мы с тобой, Михаэль, еще потом к моим старикам съездим. У вас — колбаса, а у нас — еще и рыбка. Султанку ел? А бычков? Э-э-э, братишка, — если ты не ел бычка, то шо б тебе сказать за султанку? А какие у нас фрукты?! Яблоки — во яблоки! Кавуны — о кавуны!..
Михаэль кивал в такт рассуждениям Семена и украдкой шмыгал носом. Как постарела мама. Отец — совсем седой…

15

Из Германии поступают противоречивые новости. Сегодня «Таймс» с гордостью сообщает о том, что в районе Прицвалька войска Германского правительства оттеснили подразделения «Ротевера», нанеся последним значительные потери. А на следующий день «Юманите» выходит с огромным заголовком «ПОБЕДА В ГЕРМАНИИ!» и информирует своих читателей о провале планов нацистских банд на штурм Прицвалька, об огромных потерях Вермахта, польских и венгерских частей и о дальнейшем наступлении Ротевера. И только в Генеральных штабах тех, кто активно участвовал в этих событиях, знают, что возле Прицвалька, в Триглице — деревушке на двадцать дворов, эскадрон польских улан совершенно случайно столкнулся с ротой советских бронеавтомобилей БА-6 и ФАИ. В результате этого боестолкновения уланы потеряли убитыми и ранеными шестнадцать человек, после чего отступили, оставив советско-германские экипажи чинить три поврежденных броневика и материться на двух языках, потому что единственный уцелевший БА считать ротой уже не получалось.
Над Штетиным, Берлином, Гамбургом и Дрезденом идут упорные воздушные бои, в которых советские «пятнадцатые» и «шестнадцатые» яростно сражаются с польскими PZL и предоставленными Берлину Британией «Бульдогами». Немецкие «Хейнкели» и «Арадо» принимали участие на обеих сторонах…

— …Задница! — только и смог произнести обер-лейтенант Рейхслюфтваффе Генцен, выводя свой He-51 из-под атаки развоевавшегося «Fliegen-Mops». — Сраная задница!!!
Ему снова едва-едва удалось уйти от дымных струй трассеров, прошедших впритирку к кабине. Помянув недобрым русским словом, услышанным в Липецке, своего русского оппонента, Генцен рывком ушел вверх. «Мопс» отстал — на вертикалях «Хейнкель» пусть и немного, но превосходил советский биплан. «Лишь бы чертовы „Рата“ не явились, — нервно думал Йохансен. — Против них шансов нет».
Впрочем, ему было невесело и без «крыс». Шесть «мопсов» против двух стареньких PZL-7 и трех «хейнкелей» — расклад не из честных. Тем более что проклятые «нехе», отбомбившись, вполне могут вмешаться в драку…
Но тут удача улыбнулась обер-лейтенанту Генцену: один из «Fliegen-Mops» рванулся за ним вверх, предоставив немецкому пилоту возможность развернуться и ударить. Две трассы вспороли толстый фюзеляж русского, тот качнулся, задымил и поплелся на север. Другой И-15 тут же пристроился к подраненному товарищу и повел его домой.
Йохансен подумал было: а не попробовать ли догнать эту пару и добить хотя бы подранка? Но решил не рисковать: подбитый «мопс» хотя и дымил, но загораться явно не собирался, а второй И-15 и вовсе был целым и мог постоять за себя и за своего товарища ого-го как! Тем более что судьба, похоже, продолжала улыбаться обер-лейтенанту: метров на пятьсот выше нарисовались еще два Не-51.
Генцен удовлетворенно хмыкнул: всемером они сейчас покажут оставшимся «мопсам» «кдье ряки сим-муют»! Он поднялся повыше и покачал крыльями, приветствуя новых товарищей. Один из новеньких понятливо качнул крыльями в ответ и широкой дугой пристроился сзади и чуть выше. Йохансен поискал глазами русских, которые все еще были ниже, выбрал головного и пошел в атаку. «Сейчас мы его вдвоем!..» — подумал он весело и зло. И тут же его истребитель тряхнуло, и что-то сильно ударило Генцена в спину. Он еще не чувствовал боли и лишь удивился: как это? Но тут мимо него промчался «хейнкель», на киле которого был изображен не тевтонский крест, а красный сжатый кулак. «Рот-Фронт», — подумал Генцен. И это было последнее, о чем он подумал…
На аэродроме к лейтенанту Вернеру Мёльдерсу — лучшему пилоту Красных Люфтваффе подошел крепыш в комбинезоне без знаков различия. Помолчал, затем протянул руку:
— Анатолий.
— Вернер.
Анатолий повернулся к стоявшему рядом переводчику и произнес что-то негромко.
— Спасибо, что отцепил от меня этого прилипалу, — перевел тот. — С меня… ну, то есть камерад Рейнхард Матиас говорит, что с него — бутылка шнапса.
Тем временем русский приобнял Вернера за плечи и произнес твердо, тщательно выговаривая слова:
— Мое имя — Анатолий Серов. Я запомню тебя, парень!

После школы дети Сталина выбирались на прогулку по осенней Москве, чему немало способствовала отличная, почти летняя погода. Яркое солнце разогревало асфальт досуха, и всей компании просто замечательно гулялось по проспектам и улицам столицы под мороженое и разговоры.
Мальчики шли по направлению к Нескучному саду и весело болтали обо всем на свете:
— Слушай, Немец, а вот, только честно: ты, правда, в санатории был? — Василий внезапно оборвал свою патетическую речь о новых достижениях советской авиации и внимательно посмотрел на Сашку. — Только, чур, не врать…
Белов взглянул на сводного брата, и привычная, легкая ложь, уже готовая сорваться с языка, как-то застряла. Василий ждал этой лжи, и на его лице удивительным образом смешивались обида на тех, кто считает его еще маленьким, с презрением к лжецам вообще. В такой ситуации врать было как-то не комильфо…
— Васька… — Александр посмотрел брату прямо в глаза. — Понимаешь, я не могу тебе ответить. Просто не имею права.
Василий вспыхнул, но тут же отошел и улыбнулся хорошей, открытой улыбкой:
— Да мы все так и поняли. Ну, кроме тети Веры, — он снова улыбнулся. — Она-то верит, что ты болел…
— Да, она хорошая… — согласился Саша. — И очень доверчивая.
— Ага… — Василий заговорщицки подмигнул. — Ты же вместе с теми… ну, которые Гитлера — того… да?
Саша промолчал, а Василий удовлетворенно кивнул и больше не расспрашивал брата ни о чем.
В этот момент ребята вышли к Окружной железной дороге. Зрелище, открывшееся им, завораживало: у самых ног Василия и Александра глубоко прорезала прибрежную возвышенность Ленинских гор стальная нитка рельсов, по которым куда-то шустро спешил маневровый паровозик, окутанный клубами дыма. Раздался гудок, и навстречу ему показался могучий паровоз, влекущий за собой длинный состав. И почти тут же следом за составом с моста спустился маленький локомотив с парой вагонов.
— Смотри-ка, тепловоз, — показал Саше Красный. — Как это он тут еще уцелел?
— В смысле? Почему «уцелел»? — опешил Александр.
— Ну, я как-то слышал, как отец говорил, что тепловозы для наших дорог не годятся…
— С чего вдруг? — Саша вспомнил характеристики паровозов и тепловозов и пояснил: — У паровоза КПД — пять-шесть процентов, а у тепловоза — минимум двадцать восемь. Намного выгоднее…
— Не знаю, — пожал плечами Василий. — Просто слышал, что отец говорил, вот и удивился. Мы, когда на Кавказе отдыхали, видели тепловоз, только он стоял, не ездил. Его, понимаешь, как маленькую электростанцию использовали…
— Забавно… — протянул Сашка. — Вот тебе и «экономика должна быть экономной»…

…Той же ночью, дождавшись возвращения Сталина, Александр подошел к нему:
— Товарищ Сталин, есть один вопрос…
Сталин вздохнул: после тяжелого трудового дня он устал, и ему хотелось спать. Но «товарищ Саша» вряд ли станет беспокоить по пустякам…
Иосиф Виссарионович еще раз вздохнул и распахнул дверь своего кабинета:
— Прошу…
Белов вошел в кабинет, сел к столу:
— Дайде, тут вот какое дело: у нас тепловозы производят?
— Это локомотивы с дизельным ходом? — уточнил Сталин. — Можно сказать, что уже нет.
— Почему?
— Ну, видишь ли, товарищ Саша, в стране не очень хорошо с нефтью. Она нужна для бензина, для керосина, для флотского мазута, а железная дорога прекрасно обходится и углем…
— С чего вдруг у нас в стране с нефтью плохо стало? — поразился Александр. — Я понимаю, что Самотлор еще не открыли, но Баку, Грозный, Коми, Пермь, Татария с Башкирией, Эмба под Саратовым, наконец?! Это по всем параметрам уж никак не меньше, чем в США. Если не больше… — С этими словами он встал и зашагал по кабинету. — Смотрите, дайде: КПД у паровоза — пять процентов. Это значит, что девяносто пять процентов угля обогревает атмосферу. Не слишком ли много? Или мы так с зимами суровыми боремся? У тепловоза — тридцать процентов. Выгоднее вшестеро! А, кроме того, уголь имеет меньшую теплотворную способность, чем нефть, зольность изрядная, да и вода все время паровозу нужна. Вот будем строить «железку» через казахские степи — где воду брать будем? Это ж сколько надо денег вбухивать, чтобы на каждом разъезде скважину бурить? На все это нефти куда как больше уйдет, чем на тепловозы!
Сталин помолчал, закурил.
— Вот что, Саша… Вот что: я сейчас о таком спорить не готов. Не знаю ни по нефти, ни по этим «капэдэ», ни по дизелям. Вот завтра соберу товарищей, пусть обстоятельно докажут: почему паровоз лучше, чем тепловоз. Вот тогда и поспорим, а пока ступай. Тебе еще завтра в школу…
— Я только еще одно хочу добавить, — остановился Саша у самых дверей. — Опыт по производству тепловозных дизелей положительно скажется на качестве и количестве дизельных двигателей для танков и подводных лодок. Двигателисты руку набьют…
— И это учтем, — кивнул Сталин. — Спокойной ночи… сынок…
Белов ушел, а Иосиф Виссарионович набил подаренную трубку и задумался. Он лукавил, говоря, что не разбирается в паровозах и дизелях: решение о запрете использования магистральных тепловозов на линиях было лично его. Базировалось оно на докладе Кагановича, но принимал решение о запрете использовать нефть на железных дорогах он сам, лично. И вот теперь Белов — человек из далекого будущего, говорит ему, что он был не прав.
Сталин выпустил клуб сизого дыма, вынул трубку изо рта, прошелся по кабинету из угла в угол. Его предупреждали, что запасы нефти в Баку — на исходе. А Саша… Александр… товарищ Белов, перечисляя источники нефти, кроме неизвестных ему Коми и Пермских месторождений, кроме перспективных, но еще даже не до конца разведанных Поволжских месторождений в Татарии и Башкирии, упомянул Кавказ и Эмбу. Эмба… что-то про нее говорили, что месторождение небольшое по объему запасов. Вот только Белов упоминает эти месторождения, не сомневаясь в их существовании…
— Обманули, сволочи! — прошипел Сталин грозно и сделался похожим на огромного разъяренного кота. — Обманули, мерзавцы!
Он добавил еще несколько бранных слов по-грузински и снова зашагал по кабинету. Горе тем мышам, которые рассердили ТАКОГО кота! Но сейчас Иосиф Виссарионович думал о другом. Белов, конечно, далеко не специалист во многих областях, но кое-что он знает, и даже не особо разбираясь в той или иной дисциплине, может подсказать верное решение. Но как предоставить человеку… нет! — четырнадцатилетнему мальчишке! — возможность знакомиться с документами ЦК партии или отчетами наркоматов? Ведь его не приведешь на заседание Политбюро. Даже если начать объяснять, то всем объяснить все равно не получится. А некоторые еще и в мистику ударятся — дураков хватает!
— Срочно нужна комиссия… или сектор… даже отдел ЦК, — произнес Сталин задумчиво. — Пусть собирает все отчеты, по всем отраслям промышленности, готовит выжимку и передает… Власику пусть передает. А потом получает документы с пометками и резолюциями и рассылает по адресатам. Так и сделаем.

С появлением Отдела информации и планирования при ЦК партии работа с новыми технологиями и контроль за внедрением начали приобретать системный характер. Конечно, у Белова не было возможности выехать на место и лично проконтролировать процесс, но и так уже было совсем неплохо. Да и не мог бы он ничем помочь тем же двигателистам или металлургам. Всё, что знал — уже написал, а теперь дело за профессионалами.
В отдел стекались материалы по разработкам и новым технологиям со всего СССР, и сперва с ними работали десятки анонимных экспертов, делавших предположения о том, как будет работать та или иная новинка промышленности. В основном, конечно же, оборонного назначения. Танки, с подробными характеристиками, самолёты и даже корабли, в которых Сашка совершенно не разбирался, однако помнил, что в итоге огромные пушки эффективны лишь для превращения земли в лунный пейзаж, а наиболее удачным оказалось применение автоматических среднекалиберных пушек и управляемых ракет. Но до управляемых ракет — сто вёрст небес и все лесом. Реактивный институт выдал проект очень неплохой системы залпового огня, причём в двух вариантах. Лёгкая ракета ближнего радиуса действия, которую можно было применять с любых направляющих, и трёхсотмиллиметровая ракета с дальностью почти в пятьдесят километров. Всплыли какие-то смутно знакомые фамилии Клейменов, Лангемак, Гвай, но какую роль они сыграли в создании знаменитой «Катюши», Саша понятия не имел.
Пришлось писать пространный меморандум, с описанием применения «Катюш» во время Великой Отечественной, а также все то, что он знал о поздних РСЗО. Белов тщательно и аргументированно изложил все, что знал и слышал про стабилизацию эрэсов в полете и важности уменьшения круга вероятного отклонения.
Следующим номером оказался проект совершенно невероятной твердотопливной ракеты ТР-1 с дальностью более ста километров. Проектировщики искренне полагали, что такой дальности будет недостаточно и старались повысить ее «хотя бы» в два раза. Александру пришлось попотеть и изрядно поднапрячь память, чтобы составить описание того, что действительно пригодится в реальной войне. Он еще застал то время, когда в войсках специального назначения всерьез рассматривали возможность встречи со стареньким, но от того не менее смертоносным «Честным Джоном», поэтому характеристики американца помнил отлично. Ему было понятно, что вот прямо сейчас, «на коленке», управляемой ракеты не выйдет. Как следовало из документов, блок управления не существовал даже в виде проекта — да что там! — даже задания на его разработку толком выдать бы не сумели! Зато было вполне возможно стабилизировать ракету механически, путём осевой раскрутки — кто-то из проектантов предлагал использовать косонаправленное оперение, кто-то — за счет косонаправленных сопел. Белов вполне логично предложил объединить оба варианта — должно было получиться. Теперь оставалось дожидаться результатов.
Наткнувшись на описание приборов «Беми», Сашка сначала долго смеялся, потом долго плевался, а под конец долго матерился на всех известных ему языках. Он попытался представить себе сначала самолет, дистанционно управляемый на том уровне развития техники с другого самолета, а потом — того придурка, который до такого додумался. Получилось одинаково плохо, и в озверении Александр вместо резолюции расписал во всех подробностях, что конкретно произойдет при использовании подобных «вундервафлей» в реальной боевой обстановке, а также — где и для чего оптимально применить «гениального создателя» этого оружия.
В документах он нашел фамилию создателя этого чудо-оружия — Бекаури, и в очередной раз поразился: он слышал об этом человеке применительно к взрывному делу. Создатель первой советской радиомины Ф-10 — той самой, которой так ловко пользовался небезызвестный полковник Старинов! — вроде ведь тоже Бекаури? Ну да, точно. Гляди-ка, значит, что-то полезное этот хмырь все же создал. Ну-ну…
Белов еще раз перечитал документы и отчеты. Ну, так и есть: радиоуправление применять совершенно бессмысленно, потому как в таком случае нужно ставить еще и видеокамеру и ещё прикручивать как-то пункт управления… А видеокамер-то приличных еще нет и очень долго не будет… Да уж, в целом получался такой механизм, что для взрывчатки места просто не остается, а куда эта хрень поползет-поплывет-полетит — одному богу известно, да и то вряд ли, потому что в СССР бога отменили… И цена у этих изобретений — ой-ей-ей!..
Сашка пробежал глазами свое заключение и дописал внизу: «Дурака этого — лечить! А как поправится — запретить заниматься всем, кроме радиоуправляемых взрывателей!»
Кристадины Лосева, которые вытащили из технологических загашников страны, только-только превратились в биполярный транзистор, но ни о каком поточном производстве разговор не шёл, так как узких мест для такого рывка было просто море, и помочь им Александру было просто нечем.
Но зато всё-таки где-то умудрились сделать миниатюрные радиолампы и на этой основе проектировали радиостанции с параметрами, которые Сашка указывал еще в первых своих записках.
Хуже всего дело обстояло с танкостроением и танкостроителями. Судя по чертежам, эти парни строили на заводах и из себя черт знает что. В проектах появлялись то передвижные сараи с противопульной бронёй, то обшитый бронёй трактор с мелкой пушечкой, то ещё какой-нибудь шушпанцер…

Сашка сидел в библиотеке — небольшой комнатке без окон, в которой раньше, наверное, размещалась лакейская или дворницкая, а теперь до самого потолка стояли стеллажи с книгами, и читал очередной отчет. Внезапно глаз зацепился за какое-то очень знакомое наименование… Не может быть! Он встряхнул головой, крепко зажмурился и повращал глазами под закрытыми веками, для усиления остроты зрения. Открыл и перечитал еще раз. Господи боже! Да неужели?! Точно, так и есть: «Краткий отчет испытаний моб. танка Т-34».
Честно говоря, Белов решительно не помнил, когда лучший танк Второй мировой увидел свет. Вообще-то ему казалось, что эта машина появилась несколько позднее, но его знания в истории вооружений были далеки от совершенства. «Фиг его знает, — вихрем пронеслось в голове Сашки. — Может, какие-то первые образцы уже в тридцать третьем испытывали…»
Что такое «моб. танк», Белов не знал. «Должно быть — мобильный», — решил он и снова взялся за чтение. Опытный завод Спецмаштреста докладывал, что танк Т-34 прошел испытания вполне успешно. Особое внимание заводчане обращали на использование в производстве автомобильных агрегатов и легкость переналадки технологических линий на выпуск военной продукции. Это несколько насторожило Александра, но, поразмыслив, он пришел к выводу, что понятия не имеет о технологии производства «тридцатьчетверки», а потому не может судить о целесообразности применения автомобильных узлов в танкостроении. Да и вообще: где-то он читал или слышал, что американские «шерманы» — не самые позорные танки на свете! — производили как раз на автомобильных заводах. И ничего, на них потом полмира еще лет тридцать воевало!
Вдохновленный такими рассуждениями, Сашка перевернул лист и замер. Карандаш медленно падал у него из рук на чертеж странного маленького уродца, с единственным пулеметом в явно одноместной башне.
— Это что за хрень?!!
Александра взвыл. Так воет, кричит и рвется попавший в капкан снежный барс. В дверь тут же ворвалась Светлана. Ей строго-настрого запретили мешать Саше в библиотеке, и в случае нарушения ее ждало суровое наказание: Иосиф Виссарионович был скор на расправу. Но услышав такой вопль, девочка плюнула на все запреты и все наказания и влетела в комнату маленьким взволнованным метеором.
— Саша, что с тобой?! Ударился?! Где болит?! — затараторила она, готовясь прийти на помощь. — Тетя Вера! Идите скорее! — завопила она еще громче. — Саше плохо!
Следующие десять минут Белов был вынужден объяснять двум женщинам, что с ним все в порядке, а закричал он так потому… потому… потому, что дурак, и задачу в классе решил неправильно! Вот, а теперь нашел в книге правильный ответ и очень расстроился…
Вера Степановна пожурила «Сашеньку», что он так уж переживает из-за какой-то задачи, и успокоенная ушла заниматься домашними делами. Светлана долго смотрела на Сашу, потом протянула «Хи-и-итренький…», но оставаться, напрашиваясь на наказание, не стала.
Лишь только за ней закрылась дверь, как Белов дал волю своей ярости. В своем отчете он, не жалея красок, расписал свое отношение к таким ублюдкам от танкостроения. Поставил жирную точку, подчеркнул слова «расстрелять, чтобы народное добро не тратили» и перевернул лист…
Несчастный барс забился в капкане во второй раз, правда, теперь — молча. И только резкий хлёсткий удар в стену заставил содрогнуться весь дом. Теперь в библиотеку прибежали уже все домашние и обнаружили там Сашу, лежащего в кресле. Перед ним на полу лежал лист с наклеенной фотографией какого-то странного агрегата и расплывшимся машинописным текстом.
— Немец, ты что? Сашенька, что опять, мальчик мой?! Саша, ты чего?! — загомонили все на разные лады. Белов поднял голову:
— Красный, скажи, это там действительно трактор в броне, или мне померещилось?
Василий поднял лист и рассмотрел фотографию. На ней изображался колесный трактор с маленькими передними и большими задними колесами, снабженными мощными грунтозацепами. Моторный отсек трактора был какой-то рубленый, угловатый, а вместо сиденья водителя имелась диких очертаний броневая рубка с пулеметом.
— Ну да, трактор, — кивнул Василий.
— А подпись чья? Внизу!
— Заместитель наркома обороны Тухачевский…
— Твою мать!
Огромным усилием воли Белов подавил в себе желание долго и со вкусом материться, но когда все ушли, он взял реванш. Четким каллиграфическим почерком он вывел резолюцию: «За абсолютное непонимание способов ведения войны и использования военной техники, за разбазаривание народных средств в условиях вражеского окружения, уничтожить немедленно!»
Лишь танко-тракторное конструкторское бюро Всесоюзного орудийно-арсенального объединения под руководством С. Гинзбурга выдало на-гора что-то приличное. Проект танка с трехдюймовкой какого-то Лендера в башне, и то только благодаря тому, что КБ выдали предельно чёткое техническое задание на средний танк, с пушкой калибра семьдесят шесть — восемьдесят пять миллиметров и торсионной подвеской.
Конечно, проблем было море. Никто не знал, и не мог знать, как делается мощный погон под такую пушку, и вообще как ставить её в тесноте башни. Картинка с большими опорными катками у конструкторов была, а вот сама подвеска пока не просматривалась, так как не было нужных сталей. Да даже танковый перископ и то был проблемой в силу нехватки оптического стекла.
Зато «отличился» Ленинградский завод № 174 имени Ворошилова, выдав нечто, более всего напоминающее шагающий замок из японского мультика-аниме, который в своем далеком будущем-прошлом Александр как-то смотрел вместе с внуком. Вспомнив фотографии этого чуда техники на парадах, а потом — брошенные на обочинах фронтовых дорог, Белов разразился короткой, но ёмкой бумажкой в адрес Сталина, где расписал, что будет с машинами ленинградцев в бою.
Тем же вечером, сразу после ужина к нему подошел Власик и попросил следовать за ним. Они поднялись на второй этаж и никем не замеченные вошли через боковую дверку в комнату отдыха, примыкавшую к кабинету Сталина.
— Подождите, товарищ Саша, — сказал Николай Сидорович и тут же исчез. Не бывавший здесь раньше Сашка с любопытством огляделся.
Комнатка отличалась какой-то спартанской простотой и прямо-таки космической функциональностью. Простой стол, два полумягких, но очень удобных стула, крючок на стене, на котором висит вешалка, и простая узкая койка, застеленная чистым бельем и шерстяным солдатским одеялом — вот, собственно, и все. Белов сел к столу и принялся ждать.
Минуты через две бесшумно открылась дверь, и в комнату вошел Сталин. Сел напротив и сразу же, без предисловий спросил:
— Почему ты так против многобашенных танков? Только потому, что в твое время их уже не было? — Он открыл окно, закурил и, разогнав ладонью дым, пояснил: — Наседают на меня и военные и конструкторы. Хорошо, говорят, если можно на одной цели огонь сразу трех пушек сосредоточить…
— Спросите у военных, что будет хуже для цели: когда по ней попадут снаряды трех пушек малого калибра или один снаряд крупного? — тут же ответил Саша. — И еще спросите: как они себя представляют сосредоточение огня нескольких башен на одной цели?
— Как это? — удивился Иосиф Виссарионович.
— А вот так! Танк — не крейсер, у него поста управления артиллерийским огнем нет. Нет дальномерного поста, который определит расстояние до цели, нет главного артиллериста, который рассчитает упреждение, учтет скорость хода и выдаст башням прицел. Танк остановится — с ходу без стабилизаторов они стрелять не могут, башни будут поворачиваться, причем — с разной скоростью. В каждой башне — свой наводчик, и один наведет так, другой — эдак. Наконец дадут залп. И как будут определять: кто попал, а кто — нет? Согласованной стрельбы не выйдет, а будет бестолковое пуляние в белый свет как в копеечку. А враг в это время будет стрелять по этой длинномерной поебе… — Белов заметил, как Сталин слегка поморщился, и тут же поправился: — По этой длинной, хорошо заметной мишени, по которой только спьяну промахнуться можно. И смысл?
Сталин тихо-тихо, почти беззвучно засмеялся. Александр удивленно посмотрел на него, и Вождь, отсмеявшись, сказал:
— Представил себе Климкину физиономию, если бы ты при нем начал Тухачевского с Гамарником учить… — И видя, что Саша все еще не понимает, пояснил: — Ты, швило, видел когда-нибудь нашкодившего кота? Который знает, что нашкодил, и ждет, когда ему веником, веником? Вот, а теперь представь себе, что берут такого кота за шкирку и с размаху макают в горшок сметаны. Какая у него морда будет? Вот и у Клима была бы такая же…

На следующий день последовали оргвыводы по многобашенному тяжелому танку прорыва Т-35. Управление моторизации и механизации РККА начало шерстить НКВД под руководством лично Сергея Мироновича Кирова, в результате чего начальник УММ Халепский оказался в отдельной камере на Лубянке, его заместитель Грязнов отправился в Среднюю Азию командовать стрелковым полком, второй заместитель Ратнер принял механизированный полк кавалерийской дивизии. Из трех инспекторов одного отправили командовать батальоном в механизированную бригаду, а двое других составил компанию своему шефу на Лубянке.
С подачи Сталина, Ворошилов и Киров основательно взгрели Тухачевского и Гамарника. Климент Ефремович с особенным удовольствием цедил в лицо свекольно-красному Тухачевскому: «Если вам, Михаил Николаевич, так хочется стрелять из нескольких башен, так вы только скажите — назначим вас батареей береговой обороны командовать. Там от такой стрельбы хоть какой-то толк будет, вы же у нас артиллерист знаменитый». Киров высказался проще и конкретнее: «Не умеете народные деньги считать? Полагаете, что за счет народа можно свое любопытство удовлетворять? Сомнительные опыты ставить? В следующий раз за такие художества партия над вами опыты ставить будет!» Тухачевский и Гамарник были окончательно сняты с занимаемых должностей, с формулировкой «полное служебное несоответствие», после чего первый поехал на Урал командовать корпусом, а второй — в Белоруссию, принимать дивизию.
Одновременно с этим НКВД занялось и заводом-изготовителем пятиголового чуда-юда. Директор сто семьдесят четвертого отправился на соседнее, кораблестроительное предприятие с понижением и стал начальником цеха, а завод после короткой, но энергичной встряски сотрудниками НКВД, приступил к созданию проекта, который Сашка для себя обозначил как КБМ — колёсная боевая машина.
В общем, там ничего особо выдающегося не было, но для тридцатых годов это был, безусловно, прорыв. Восьмиколёсное шасси с полным приводом и управляемыми передними осями, автоматическая малокалиберная пушка и два пулемёта. Причем один из них Саша требовал от Владимирова — на четырнадцать с половиной миллиметров. Внешне КБМ полностью повторял БТР-80, разве что башня была большой, двухместной. Найдя в документах пушку ПС-3 калибром тридцать семь миллиметров, Белов несколько раз обвел и два раза подчеркнул требование сделать эту пушку автоматической. Он точно помнил, что такие пушки ставились на Ил-2, а, значит, ничего невозможного в этой пушке нет. В остальном КБМ оказался просто братом-близнецом «бэхи» из будущего: гробообразный корпус, клиновидная морда, арочные шины, и имел передовую для того времени начинку. Дизель, перископические приборы наблюдения и даже кондиционер, на котором Саша настоял, когда узнал, что в Средней Азии зашевелились недобитые басмачи. Два двигателя по сто десять лошадиных сил, легкая противоосколочная броня и широкие колёса должны были обеспечить ему высокую скорость по песку и хорошую боевую устойчивость. Кроме того, был предусмотрен небольшой десантный отсек или место для размещения командира, с дополнительным перископом и радиостанцией.
Так же на базе КБМ Александр нарисовал бронированную установку залпового огня и зенитную установку со спаренным крупнокалиберным пулемётом, которого ещё не было в металле, но должным образом простимулированный Дегтярёв и его помощник Шпагин уже вплотную занялись этим вопросом.

— Отмучились! — Василий подбросил свою сумку в воздух и великолепным футбольным ударом послал ее в Артема.
Тот легко перехватил ее, раскрутил над головой на манер пращи и метнул назад. Ребята откровенно веселились: закончилась первая четверть. Им раздали табели с оценками, и впереди ждали целых три дня приятного ничегонеделанья. Правда, Александр не очень-то понимал, чему же тут радоваться: осенних каникул в этом варианте советской школы не предполагалось. Выходной день шестидневки, за ним — два дня октябрьских праздников и — все, здравствуй, школа. Но, разумеется, он все равно радовался за своих названых родичей. Тем более что на праздники они собирались сходить в планетарий. Светлана просто дождаться не могла, когда же наконец Саша расскажет ей о звездах и вообще, да и Василия с Артемом захватила идея пойти и посмотреть днем на звездное небо.
Светлана, терпеливо просидевшая два урока в вестибюле возле раздевалки, чтобы пойти домой вместе с братьями, уверенно завладела рукой Александра и принялась расспрашивать его об оценках, о предстоящем походе в планетарий и вообще — обо всем на свете. При этом она старалась не замечать, что Белов о чем-то глубоко задумался и иногда отвечает невпопад. Зато когда Василий с Артемом перемигнулись и швырнули свои сумки в них, Саша каким-то очень обыкновенным движением заслонил Светлану и как будто вынул обе сумки из воздуха. Они закачались у него на руке, а Сашка, не сказав ни слова, стряхнул их на мостовую и снова протянул руку Свете, продолжая размышлять о чем-то своем.
Уж очень многое в повседневной жизни казалось Саше странным, иногда — глупым и даже раздражающим. Ну, вот что это такое: платить в трамвае в зависимости от того, до какой остановки ты едешь? За каким чертом понадобилось вводить какую-то шестидневку, когда есть понятная, всем удобная неделя? Как это так вышло, что велосипед можно купить, только предъявив паспорт, а мотоцикл — просто за деньги, хотя и немалые? Почему малокалиберную винтовку или охотничье ружье в магазине приобрести может любой гражданин, и никто больше даже не вспомнит о факте такой покупки? И отчего в магазине буханку невнятного ржаного хлеба продадут только по карточкам, а здоровенного, обалденно пахнущего и невероятно вкусного — просто тающего во рту! — копченого леща — безо всяких ограничений и по вполне божеской цене? Непонятно, неправильно, вздор!
— Эй, товарищи учащиеся! — размышления Белова прервал громкий оклик. — Подите-ка сюда!
Ребята обернулись. На крыльце школы стоял Евгений Михайлович Новиков и призывно махал им рукой.
— Вот что, товарищи, — сказал он, когда вся четверка подошла поближе. — Есть у меня к товарищам юношам предложение. Не хотите в дворец спорта Авиахим прогуляться? Светлану я не приглашаю — ей там будет не интересно…
— Полагаю, что вы ошибаетесь, товарищ преподаватель, — вставил Сашка, заметив, что Светлана обиделась. — Ей будет ничуть не менее интересно, чем нам, верно, Светик?
— Ага! — просияла девочка, ободренная тем, что ее Саша заступается за нее. Впрочем, как и всегда.
— Ну что же, — кивнул Новиков. — Тогда пошли?
— Одну минуту… — Белов удержал уже рванувшуюся вперед Светлану. — Нам бы сперва позвонить и предупредить: куда и с кем мы пошли.
В принципе, несмотря на подготовку Евгения Михайловича, Саша был уверен, что справится с ним относительно легко: спецподготовки рукопашника у Новикова не наблюдалось. Но мало ли что? Да и Николая Сидоровича лишний раз нервировать не стоит.
Он сделал звонок из приемной Грозы, и они впятером зашагали по осенним улицам в сторону трамвайной остановки. Новиков пояснил, что им надо ехать на Ленинградское шоссе, и Белов удовлетворенно кивнул: как он и предполагал, их путь лежит на стадион «Динамо».
Трамвай потряхивало, вагон раскачивался на рельсах, и вместе с ним качались все пассажиры, словно море волновалось. Белов с интересом разглядывал знакомо-незнакомые места. Ленинградский проспект из его будущего был совсем другим, так что смотреть в окно было любопытно.
Вот, судя по запаху, они миновали кондитерскую фабрику «Большевик», но как Сашка ни старался, разглядеть ее корпуса он так и не сумел. Зато Дом пионеров оказался на своем прежнем месте, чем несказанно обрадовал Александра, потянувшегося к нему, словно к старому знакомому.
— Что, Белов, общежитие НКВД понравилось? — спросил Евгений Михайлович, заметив непроизвольное движение Сашки. — Буржуйский особняк, в нем разные кровопийцы жили, а теперь вот — Карающий меч революции.
Саше сразу стало скучно. Общагой наркомата внудел его не удивить. И он повернул голову в другую сторону. Но там вообще не было ничего знакомого: сплошные маленькие деревянные строения, да кое-где — стройки.
— Ребята, нам сейчас выходить, — сообщил Новиков и принялся проталкиваться к выходу.
Артем двинулся за ним, а Василий и Александр, оберегая с двух сторон Светлану, стали пробиваться следом. И тут произошло нечто невероятное…
— А-а-а! — зазвенел в трамвае дикий мальчишеский вопль. — Атас! Мотай, Анютка!..

Маленький «васек» Федор вот уже почти полгода просыпался в холодном поту, если ночью ему снился тот самый страшный карлик, который завалил Корсета. Он снова словно наяву видел его холодные уверенные глаза, мгновенный блеск заточки, и, просыпаясь, чувствовал острую боль в левой стороне груди.
После смерти Корсета он долго перебивался случайными «делами»: стоял на атасе, подворовывал в магазинах или на базаре, а пару раз работал с форточниками. В общем, если бы не страшные сны, жил он совсем неплохо, считаясь в воровском «обществе» «правильным шкетом». Но тут его настигло первое чувство: он «упал» перед самой лучшей на Москве шоколадницей — Анютой Алмазной, и даже стал ее васьком-ширмачом. Лишь бы вместе с ней, лишь бы рядом…
Анюта уже начала работать, уже подняла конкретные котлы, уже раскацевала чью-то сумку, как вдруг…
Прямо перед Федором возник тот самый карлик из его ночных кошмаров. Он шагнул вперед, мазнул глазами по мальчишке и двинулся прямо к Анюте. ЕГО Анюте!..
Федор действовал мгновенно. Он кинулся вперед, пытаясь схватить страшного карлика за руку, и одновременно заорал, предупреждая свою возлюбленную…

Боковым зрением Сашка заметил какое-то неправильное движение, резко повернулся и встретил накинувшегося на него невысокого противника коротким ударом в печень. Тот задохнулся, но почти сразу заорал что-то непонятное, насквозь неправильное и явно недопустимое в советском трамвае. Белов мгновенно вычленил в трамвайной толпе девушку лет семнадцати-восемнадцати, отчаянно пропихивающуюся к дверям.
— Красный, а ну-ка держи гаврика! — крикнул Сашка и рванулся вперед. — А ну, стой, шалава!
Девчонка заработала локтями еще интенсивнее, но налетела на Новикова, который легко перехватил ее неожиданно грамотным болевым захватом. Убедившись, что девица находится в надежных руках, Белов оглянулся и увидел, как Василий душит дурного малолетку, а тот яростно пытается взмахнуть рукой с зажатой в ней заточкой, на которой повис Артем.
— Евгений Михайлович, посмотрите, пожалуйста: у нее наверняка есть ворованные вещи. Я сейчас.
И с этими словами Саша подошел к братьям и врезал пойманному в основание черепа. Тот обмяк.
— Ну, вот и съездили, чтоб его… — пробурчал Сашка. — Товарищ Новиков, как там у вас?
— Часы чьи-то, — сообщил физрук, поднимая находку. — Товарищи, чьи часы?
Военный с голубыми петлицами охнул, схватился за полу шинели.
— Мои, товарищ.
Кто-то уже кричал вожатому, чтобы немедленно остановили трамвай, когда к Саше вдруг придвинулся другой военный, почему-то показавшийся смутно-знакомым.
— Я смотрю, товарищ пионер, ты решил в НКВД пойти, а не в Красную Армию, так? — И тут же пояснил: — А помнишь, я тебя к нам в тир приглашал? Летом.
— В мае, — машинально поправил его Белов. — Да уж вот так вышло, товарищ командир.
— Досадно, — с искренним сожалением произнес военный. И тут же перевел взгляд на Артема и Василия: — А твои товарищи? Не хотят в ворошиловские стрелки?
— Мы — братья! — гордо сказал Василий. — А в тир мы — с удовольствием…
— Только у отца спросить надо, — добавил Артем.
— Так вы скажите, где у вас отец служит, как фамилия — запрос организуем, — как видно, военный привык брать быка за рога. — Красной Армии хорошие стрелки и смелые бойцы очень нужны. Ну, — он достал блокнот и химический карандаш, — давайте адрес и как фамилия отца? Сразу после праздников запрос пошлем.

Через полчаса вся компания быстро шла ко дворцу спорта «Авиахима» и все никак не могла перестать веселиться. На вопрос военного Василий ответил совершенно честно, назвав отца и домашний адрес. От такого ответа спрашивающий пошел красными пятнами и попытался дать Василию подзатыльник. Белов уже собирался вмешаться, но именно в этот момент рядом возник Новиков, который перехватил «карающую длань» и подтвердил слова Василия. Красный командир так долго переваривал услышанное, что Сашка уже заволновался: не хватил товарища удар? Отмер военный лишь тогда, когда в трамвае появились милиционеры и стали записывать свидетелей. Он хрипло выдавил из себя имя и номер части, опасливо оглядывая блюстителей порядка, словно опасаясь, что один из них сейчас сообщит, что он — нарком внудел Сергей Миронович Киров.
Обоих воришек сдали с рук на руки постовым, и Новиков предложил дальше идти пешком. Они прошли к новенькому, сияющему стеклом и металлом зданию, Евгений Михайлович предъявил на входе какую-то книжечку и поинтересовался:
— Василий Сергеевич в зале?
Вахтер кивнул, и Новиков провел ребят в большой гимнастический зал. Еще перед дверями Саша определил, что там тренируются борцы. Слишком уж смачно хлопали тела по матам. Евгений Михайлович распахнул двери, и стало понятно, что здесь занимаются дзюдоисты. Десяток пар в белых дзюдоги яростно валяли друг дружку по татами.
— Подождите здесь, ребята, я сейчас, — и с этими словами Новиков куда-то исчез.
— Это что? — спросила Светлана у Саши.
— Дзюдо, — машинально ответил он. — Борьба такая японская.
— Не-а, — вмешался вдруг Артем. — Это джиу-джитсу. Я видел, когда нас дядя Карл на тренировки водил.
Светлана переводила взгляд с Саши на Артема и обратно, пытаясь понять: неужели ЕЁ САША ошибся? Он что — может ошибаться?!
А Белов в это время лихорадочно вспоминал: когда джиу-джитсу переименовали в дзюдо? Вроде бы после войны… или раньше?
— Нет, молодой человек, вы ошибаетесь, — раздался глубокий звучный голос. — Это не дзю-дзюцу, которое вы назвали джиу-джитсу, а дзюдо — «мягкий путь». Ему обучают в японском университете Кадокан.
«Помнится, наш президент там класс джапам показывал, — подумал про себя Белов. — А это значит… этот?.. Как его?.. Ощепков, что ли?.. Или Спиридонов?..»
— Давайте-ка знакомиться, — крупный мужчина в белоснежном дзюдоги, подпоясанном черным поясом, протянул руку. — Меня зовут Василий Сергеевич. Фамилия моя — Ощепков. Ну, а кто вы, мне товарищ Новиков уже рассказал.
Он провел ребят в раздевалку, предварительно подозвав девушку-спортсменку, чтобы та позаботилась о Светлане. Мальчики переоделись в дзюдоги, правда, Белов хмыкнул: белым поясом ему пользоваться, мягко говоря, «не по чину». В далеком тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году на всесоюзных соревнованиях по дзюдо между студентами вузов он задавил одессита — камээса Порошенко на иппон, за что и сам получил квалификацию кандидата в мастера. Правда, потом всю жизнь жалел, что не довел в той схватке екодзюдзидзимэ до конца. В смысле — до конца противника…
Сашка перехватил куртку-уваги поясом-оби, привычно затянул на животе узел, поддернул миги и хидари маэ сусо так, чтобы они оказались на одном уровне, и повернулся к братьям.
— Э-э, Тема, ты не так уваги запахиваешь. Не на ту сторону.
— Как это «неправильно»? — опешил Артем. — Нормально, по-мужски.
— Это у нас слева направо — по-мужски, — пояснил Саша, — а у японцев вся одежда справа налево запахивается. А наоборот только покойников обряжают.
Артем засопел, но поменял запах — быть покойником как-то не хотелось. А Белов уже помогал Красному правильно завязать оби.
— Ну, что? — Саша оглядел критическим взором всех троих и скомандовал: — Пошли. Умоем этих хлопчиков.
Откровенно говоря, он не сомневался, что не только он, но и Василий с Артемом могут преподнести подопечным Ощепкова немало сюрпризов: оба его сводных брата частенько возились с охранниками, и молодые парни охотно показывали им приемы зарождавшегося самбо. Плюс к этому четыре месяца занятий с Надмитом сделали свое дело: ребята подтянулись и уже освоили кое-что из маг-цзал. А тибетские приемы и в Китае почти неизвестны, что уж говорить о Японии.
Троица вышла в зал и обнаружила переодетую в спортивную майку и трусы Светлану, которая уже стояла на татами и пыталась повторять ката вслед за девушкой-дзюдоисткой. Они пару минут понаблюдали за ее стараниями, потом Белов заметил приближение Ощепкова. На какой-то момент ему показалось, что он снова оказался в той самой секции дзюдо, где много лет тому вперед Саша Ладыгин занимался, пока учился в школе, а потом — и в институте. Он выпрямился, прижал руки по швам, скомандовал братьям:
— Рэй! — и четко выполнил поклон.
Ощепков удивленно поднял брови, но также поклонился.
— Ну, пойдемте, посмотрим, на что вы способны, — сказал он. — А то товарищ Новиков вас так нахваливал, так нахваливал…
Сперва была разминка, которая всем троим показалась детским лепетом, в сравнении с тем, что по утрам заставлял делать беглый монах Надмит Банзарагша. Ощепков со все возрастающим изумлением взирал на мальчишек, которые на бегу разминали суставы рук, а после кувырков вскакивали, обозначая удар. «Спиридонов их накачал, что ли? — подумал Василий Сергеевич. — Вот же подвел меня Новиков под монастырь: Афанасич опять хай поднимет. То я ему систему преподавания сбиваю, а теперь еще — нате вам! — учеников увожу…»
Его размышления прервал резкий хлопок в ладоши. Ощепков мотнул головой: трое ребят резко наддали, взвинтив скорость бега почти до предела. С минуту они неслись, как хорошие спринтеры на стометровке, потом Белов-Сталин снова хлопнул в ладоши, и мальчики тут же перешли на легкую, ленивую трусцу. Несколько глубоких вдохов, сопровождаемых странными движениями рук, и новый хлопок. «Университет Кадокан? Нет… Другая последовательность…»
А ребята уже стояли перед ним. Белов четко выполнил тачи-рэй и поинтересовался:
— Сэнсей?
Ощепков мог только предложить мальчикам попробовать себя в схватках со спортсменами подходящего веса. Первым на татами рванулся Василий, но Сашка остановил его:
— Постой, Красный, пусть сперва хоть покажут тебе, как и что.
Василий нехотя согласился, но в этот момент произошло неожиданное событие. В зал вошел высокий усатый человек в военной форме с петлицами НКВД. Он двигался легко, словно танцуя, но в этом танце виделось что-то смертельно опасное…
«Вот это — натуральный „бич божий“, — усмехнулся про себя Белов. — Рупь за сто: я знаю, кто это пришел…»
— Здравствовать желаю, товарищ Ощепков, — хрипло произнес вошедший, точно выплевывая слова. — Все в свое дзюдо не наиграешься?
— Виктор Афанасьевич! — Ощепков подобрался, словно зверь перед прыжком. — Я в твои дела не лезу, и ты в мои не лезь!
И он отвернулся от посетителя. Подозвал невысокого молодого худощавого мужчину и приказал:
— Толя, займись мальчиками, я пойду, с товарищем Спиридоновым переговорю, — и удалился.
— Ну, что, товарищи, кто первым попробовать себя хочет? — спросил Анатолий.
— Я! — снова вылез вперед Василий.
— Ну, прошу…
Схватка была короткой. Не успел Анатолий скомандовать «Хаджиме!», как Василий схватил своего противника и резко кинул через себя, упав на колено. Тот хлопнулся на спину, а Василий придавил ему вторым коленом руку и обозначил удар в горло.
— Все, — произнес он, поднимаясь.
Анатолий долго и подробно объяснял мальчикам, что удары в дзюдо не допускаются, а схватка не окончена, потому что такой прием не может быть засчитан. Белов помолчал, а потом резко оборвал «лектора»:
— Чушь! Схватка не окончена, согласен, но Красный честно ваза-ари заработал. Положим, шидо он тоже честно заработал, но давайте: мухи — отдельно, котлеты — отдельно!
Ошарашенный таким напором молодой рефери безвольно развел руками и разрешил продолжать схватку. Но за следующие пять минут ничего кроме обоюдного како противники провести не сумели. Анатолий был вынужден объявить Василия победителем.
Артем провел на татами резкий силовой бросок через бедро — коши-гурума, который был оценен как юко, после чего осторожничал, сбрасывая захваты противника, и тоже победил. Анатолий кивнул Саше и указал на противника:
— Прошу.
— Не стоит. Это не будет интересно ни мне, ни ему, — спокойно ответил Саша. — У меня все-таки второй дан, а он, как я понимаю — муданся…
От этого слова Василий с Артемом, да и несколько питомцев Ощепкова прыснули, а тот, кого назначили противником Белова, рванулся к Александру:
— Ты выйди, выйди, тогда посмотрим, кто тут мудасик, а кто…
Вместо ответа снял Саша с себя оби и намотал его концы на руки. Затем несколько раз глубоко вдохнул и сосредоточился так, как учили его еще в той, другой жизни двое очень серьезных людей. Если бы эту подготовку видел Надмит, он, наверное, сказал бы, что «трижды рожденный овладел своим Ци и сжал его в острие иглы»…
Руки напряглись, пошли в стороны, а сквозь сжатые губы с шипением вырвался воздух: — Ф-ш-ш-ш-х…
Со звуком, подобным пистолетному выстрелу, плотный тканый пояс, на котором можно было запросто буксировать полуторку, распался на пополам.
В зале стало тихо. Очень тихо. Было слышно, как кто-то со свистом втянул в себя воздух, а одна из девушек-дзюдоисток тихонько вскрикнула:
— Ой, мамочки…
Светлана подбежала к Александру и прижалась к нему, гордая и пунцовая, не столько от упражнений, сколько от гордости. Всем своим видом девочка говорила: «Вот! Это мой Сашка!»
Белов улыбнулся ей, стряхнул с рук половинки оби и приобнял ее. Потом повернулся к борцам:
— Вопросы?
Собственно говоря, никаких вопросов не ожидалось, но…
— Товарищи, можно вас? — раздался хрипловатый голос. — На минуточку…
К ребятам подходили Ощепков и Спиридонов. Виктор Афанасьевич оглядел всю троицу и спросил:
— Кто тренирует?
— Сашка-Немец, — хором ответили Василий с Артемом, указывая на Александра.
Спиридонов кивнул и обратился к Саше:
— А вас?
— Раньше, в Германии — отец и один из его товарищей, сейчас — бывший тибетский монах.
— Изучали дзю-дзюцу?
— Не только…
— Понятно… — Виктор Афанасьевич помолчал и задал следующий вопрос: — Ну, и как вам у Василия Сергеевича?
— Слишком спортивно, — ответил за всех Сашка. — Беззубо, что ли… Как спорт — хорошо, а в реальном бою — маловато…
Спиридонов повернулся к Ощепкову и усмехнулся в усы:
— Устами младенца глаголет истина. Ребята, спрошу сразу и в лоб: останетесь здесь или пойдете ко мне? Меня зовут Виктор Афанасьевич Спиридонов и я веду тренировки специальным приемам самозащиты без оружия в спортивном обществе «Динамо». Там зубастее, говорю честно.
Василий Сергеевич начал было спорить, доказывая, что вот так внахалку сманивать учеников — некорректно. Правда, использовал он при этом весьма энергичные определения и аргументы. Но тут Саша покачал головой:
— Что до меня — спасибо большое вам, Виктор Афанасьевич, и вам, Василий Сергеевич, я у вас, извините, учиться не стану. Надмит меня лучше обучит… — Он обезоруживающе улыбнулся. — Маг-цзал — система более энергичная и боевая, чем даже джиу-джитсу. На ваше, товарищ Спиридонов, самбо похоже, только… Как бы это правильнее сказать? Более одухотворенная, что ли…
— Какое «самбо»? — поразился Спиридонов. — Это ты так мой «самоз» именуешь?
— Ну да. Самооборона без оружия, сокращенно — самбо, — с невинным видом пояснил Александр, внутренне кляня себя последними словами. Опять прокололся, Нострадамус гребаный!..

16

Концепция мобильной войны, выдвинутая товарищем Сталиным на совещании Наркомата обороны и командного состава РККА в ноябре 1934 года и основанная на трудах Триандафилова В. К., сразу имела облик развернутого плана действий по перевооружению армии и изменению тактики и стратегии применения войск.
В условиях массового применения бронетехники и авиации на первое место выходит манёвр подвижными и мощными соединениями, оснащёнными всеми необходимыми средствами ведения боя и управление войсками на основе всеобщей радиофикации.
Такая схема позволит войскам быть «везде и всюду», своевременно оказываясь на острие удара противника, а не размазывать войска тонким слоем по фронту в ожидании прорыва.
Представленным планом предлагалось насытить армию автобронетанковой техникой с тем, чтобы механизация частей первой линии достигла ста процентов, а войск второй линии — пятидесяти процентов. При этом уточнялось понятие «войска первой линии» как подразделений постоянной готовности и полной укомплектованности личным составом, вооружением и боеприпасами. Таким образом, части подразделений РККА предстояло стать такими же мобильными и боеспособными, как пограничные войска Наркомата ВнуДел.
Тем же планом определялись цели и задачи войск первой линии не как удержание противника на определённых рубежах в ожидании мобилизации, а сразу — ведения активных оборонительно-наступательных операций в ходе «подвижной обороны». Для этого, кроме механизации частей, было предусмотрено изменение штатного расписания пехотных подразделений и в том числе: придание подвижной артиллерии и противотанковых средств на уровне батальона, увеличение огневого могущества пехоты путём вооружения личного состава автоматическим оружием, насыщения пулемётами и сапёрными средствами.
Кроме этого, промышленности ставилась задача прекращения выпуска устаревших образцов техники, таких как Т-26 и создания новых. Колёсных бронеавтомобилей низкого профиля, подвижных пушечно-пулемётных установок универсального назначения, и колёсных артиллерийских установок, способных к длительному передвижению с пехотой на маршах и непосредственной огневой поддержке.
Особое внимание было уделено личному и групповому вооружению уровня взвод-отделение.
Кроме автоматических карабинов облегчённой конструкции и повышенной огневой мощи, Сталин предложил вооружать пехоту лёгкими гранатомётами, в том числе и одноразовыми реактивными снарядами РС-1 и РС-2 с возможностью запуска с одноразового или мобильного станка, снайперскими винтовками в количестве не менее чем один снайпер на взвод.
Также особое внимание было уделено простым в обращении и эффективным минным средствам, которые были бы доступны для применения бойцами.
В докладе товарищ Сталин заострил внимание собравшихся на одежде и снаряжении пехотных и пограничных подразделений. Было отмечено, что если шинель и гимнастёрка, как парадно-выходная одежда, не потеряли своей актуальности, то для ведения активных боёв они подходят плохо, так как сковывают движения бойца и имеют плохие водозащитные и теплозащитные свойства. Лучшей зимней одеждой признавался короткий тулуп и ватная куртка, а в качестве летней одежды — лёгкая куртка на пуговицах с большим количеством карманов и специальный разгрузочный пояс, где с удобством может разместиться основное и дополнительное снаряжение солдата, личные вещи, боеприпасы и средства первой помощи. Эскизы такого обмундирования, разработанные Экспертной группой Центрального Комитета партии, были показаны на совещании и позже вызвали бурную дискуссию сотрудников Наркомата обороны и высшего комсостава РККА.
Ещё одним важным пунктом, затронутым товарищем Сталиным, был вопрос войсковой разведки. Как групповой, с помощью проникновения сквозь боевые порядки противника, так и технической, с помощью всех видов наблюдения. Наземного, воздушного и радиотехнического. Только разведка позволит войскам своевременно реагировать на передвижение врага и парировать возникающие угрозы.
Так, И. В. Сталин сказал: «Не только передовые части, но и тылы должны стать предметом тщательного и внимательного наблюдения разведки, с тем, чтобы ни одно движение противника не оставалось скрытым».
В этой же части доклада Сталин обосновал важность своевременных и чётких действий контрразведывательных органов, с тем чтобы ни диверсионные группы, ни наблюдатели, ни пособники не могли осуществлять свою деятельность на территории, занятой Красной Армией.
Всё вышесказанное не отменяет действий крупных формирований, таких: как бригады, дивизии и армии, но управление ими должно выйти на новый уровень, с тем, чтобы не было потерянных подразделений и опустевших участков фронта. Каждый боец, каждый танкист, лётчик или артиллерийский расчёт должны быть боевыми единицами, включёнными в систему общего боевого управления, гибко реагирующего на изменяющуюся обстановку, и оказываться там и где это необходимо.
Журнал «Военная мысль», ноябрь, 1934 г.

Очередное заседание Народного правительства Социалистической Германии, сформированного по рекомендациям Фолькстага, открылось в Берлине. Ротевер уверенно держал оборону против польской армии, которая, после захвата Бреслау, так и не рискнула продвинуться дальше. Так что столица ГСФСР вернулась в Берлин, и теперь депутаты Фолькстага размещались в здании бывшего Рейхстага, а правительство ГСФСР заседало по традиции во дворце Антона Радзивилла — там, куда в семьдесят первом году Бисмарк перенес свою рейхканцелярию.
Заседание открыл Пауль Фрелих, занявший должность президента Германии. Он приветствовал членов правительства, выслушал доклад о положении на фронтах и сразу же перешел к непростой обстановке, сложившейся на территории Германии.
— Мы находимся в окружении фашистских государств, которые готовы вцепиться в горло молодому германскому социализму. Уже сейчас польская буржуазия, подстрекаемая Англией и Францией, захватила истекающую кровью Верхнюю Силезию, а озверевшие французские пуалю топчут Прирейнские земли. Но мировому капиталу мало этого! Он активно вооружает белые банды, терзающие нашу молодую республику изнутри, они посылают вооруженных наемников, готовых ввергнуть нашу Родину в кровавый ад фашизма. И посреди этого мракобесия и ужаса лишь Советский Союз протянул нам руку братской помощи.
Фрёлих перевел дух и оглянулся на канцлера — Эрнста Тельмана. Тот едва заметно кивнул, и президент продолжал:
— Наше правительство подписало договор о поставках нам вооружения, в первую очередь танков и самолетов — того, чего нам более всего не хватает. Сталин отдает нам все, отрывая кусок от своей страны. У Советского Союза практически нет военного флота, но вместо того, чтобы строить свои корабли, советские заводы ремонтируют наши крейсера. Мы задыхаемся от угольного и нефтяного голода — большевики переводят свои электростанции на экономический график работы, а в наши порты идут танкеры и угольщики. В СССР рабочие до сих пор получают хлеб по карточкам, но в наших портах разгружаются советские суда с продовольствием. И к нам неудержимым потоком на помощь идут лучшие сыны Советской России, вливаясь в ряды Ротевера и добровольческих бригад. Поэтому я от лица всех собравшихся говорю слова самой горячей, самой искренней благодарности партии большевиков и ее вождю — гениальному Сталину!
Многие члены правительства зааплодировали. Министр народной безопасности Вильгельм Баник быстрым взглядом окинул всех собравшихся, чуть заметно склонился к канцлеру Эрнсту Тельману и что-то шепнул ему на ухо. А президент между тем продолжал:
— Но силы красной цитадели большевизма не беспредельны. Нашим братьям в Советской России не хватает станков и прокатных станов, конвертеров и точных инструментов, тиглей и печей, оборудования для химической промышленности! — Фёрлих ударил кулаком по трибуне. — Мы национализировали фабрики и заводы, но капитал — наш извечный враг, не дает нам использовать наш потенциал в полной мере. А наши заводы не могут работать в нормальном ритме из-за обстрелов и бомбежек. Многие рабочие сейчас сражаются с наймитами мирового империализма, что еще сильнее затрудняет работу наших предприятий. Поэтому первый вопрос, который мы должны решить незамедлительно: перемещение части нашей промышленности, особенно из районов, которым угрожает вражеское наступление или даже захват, в Советскую Россию.
— Никогда! — взвизгнул со своего места министр труда Артур Розенберг. — Никогда! Вы предаете марксизм! Вы ищете связей с бюрократической системой, которая подавляет рабочую демократию — истинную демократию, гарантирующую нам народовластие! Пролетариат Германии в едином порыве справится с вражеским нашествием! А вывоз производства в Россию ослабит наш пролетариат.
Баник хотел что-то сказать, но Тельман остановил его коротким движением.
Вслед за Розенбергом слово взял замминистра народной обороны Ганс Киппенбергер, который с цифрами в руках принялся доказывать, что перевод промышленных мощностей в СССР значительно ослабит Ротевер и Ротемарине и сделает сопротивление вражескому вторжению невозможным. Дениц с места язвительно бросил, что без советской помощи сопротивление станет невозможным еще скорее. Киппенбергер заспорил со своим начальником:
— Сейчас большая часть народно-гренадерских батальонов вооружена немецким оружием, а советским — лишь некоторые части Ротевера!
— Ваши народные гренадеры — дерьмо! — бухнул в ответ Дениц. — Стадо баранов под командованием обезьян, которых выперли из Ротевера или батальонов Рот-Фронта. А про их вооружение не смейте врать, Киппенбергер! Вот, — и с этими словами Дениц с грохотом швырнул на стол нечто, отдаленно напоминающее винтовку. — Полюбуйтесь, камераден: это — ублюдок, которым разродились эти два засранца! — И ткнул пальцем в своего заместителя и министра труда. Указующий, обвиняющий перст переходил с Кипперинга на Розенберга и обратно. — Вот это — «народная винтовка»! Это дерьмо слепили на Берке. Прицельных приспособлений — ноль, штык не прикрепить, заряжать по одному патрону. За какой задницей нам нужен этот кошмар, который сейчас начали штамповать даже не сотнями, а тысячами?!
Дениц вскочил и возбужденно прошелся по залу, громко топоча ногами. Затем закурил и, не слушая попыток возражения со стороны министра труда и своего зама, заорал. Так орал когда-то командир подводной лодки UC-25, когда командовал: «Аппараты — на товсь! По местам стоять! К атаке! Шевелись, сраные обезьяны!»
— Вы, обоссанцы! На место! Молчать! Я только сегодня узнал, что вот такими «народными винтовками» кроме Берки загрузили заводы Маузера и Вальтера! Я не спрашиваю вас, дерьмовые идиоты, зачем вам понадобились эти пародии на винтовки, я хочу знать: ПОЧЕМУ Я УЗНАЛ ОБ ЭТОМ ТОЛЬКО СЕГОДНЯ?!! Камерад канцлер, — он повернулся к Тельману, который сидел с непроницаемым видом. — Может, я уже снят с должности министра обороны, а мне забыли об этом сообщить?!
Тельман отрицательно покачал головой.
— Вы по-прежнему министр, дорогой геноссе Карл. Это я могу вам заявить с полной уверенностью. Чего, пожалуй, не могу сделать в отношении нашего министра труда…
— Что?! — взвился Розенберг. — Когда формировалось правительство, вы, Тельман, обещали соблюдать его коалиционный и демократический характер, а теперь собираетесь лишить меня портфеля?! А вам известно, что решение о производстве народных винтовок было принято на общих собраниях рабочих заводов Берка, Маузер и Вальтера?! Вы собираетесь отменить волеизъявление восставшего народа?!
Тельман молча кивнул.
— Да кто вам дал право так нагло попирать народную волю? Или вы хотите создать у нас подобие империи большевиков? Подменить власть демократических Советов диктатурой партии? Отказываетесь от марксизма?
— Отказываюсь от маразма! — жестко произнес Эрнст Тельман и встал со своего места. — Если вы хотите молиться на Маркса, как на икону — стройте храм, Розенберг, и не мешайте работать. Дениц, сколько оружия поставили нам Советы?
— На сегодняшний день мы получили от них шестьдесят восемь тысяч винтовок, две тысячи пулеметов, четыреста орудий разных калибров, сто десять танков и двести один самолет. Этого хватило на то, чтобы полностью укомплектовать и вооружить четыре дивизии Ротевера — полнокровных, боеспособных дивизий, каждая из которых не уступает ни польской, ни французской дивизии. И, во всяком случае, — Дениц бросил не предвещающий ничего хорошего взгляд на своего зама, — каждая из этих дивизий стоит на фронте пяти, а то и шести этих дерьмовых народно-гренадерских бригад!
Киппенбергер икнул, но не посмел возразить. Розенберг все же вставил свои пять пфеннигов:
— Это от того, что вы не даете народным гренадерам ни танков, ни артиллерии!
— А разве наша промышленность производит танки? — деланно изумился Тельман. — Вы и Киппенбергер утверждали, что народно-гренадерские части снабжены исключительно оружием германского производства. Так зачем же вам танки из «империи большевиков». Производите свои «народные танки» и «народные пушки». Думаю, что народные гренадеры скажут вам за них огромное спасибо.
Возразить не посмел никто.
— Подвожу итог, — веско сказал Тельман. — Министру народной промышленности подготовить график вывоза в Советский Союз производств, находящихся в прифронтовых районах, в первую очередь — предприятий И. Г. Фарбен, Маузер АГ, Байерише флюгцойгверке заводов Крупп-Тиссен и некоторых предприятий Цейс. Учесть также вывоз специалистов и квалифицированных рабочих.
Министр промышленности Рудольф Гернштадт кивнул и сделал пометку в своем блокноте.
— Срок исполнения — пять дней. Что же касается народно-гренадерских частей, я полагаю, что товарищ Дениц сам разберется с этими формированиями и оценит их полезность. Правительство ждет от вас доклада, — он повернулся к министру обороны, — через неделю. Все свободны.
Задвигались стулья, зашаркали ноги, скрипнула открывающаяся дверь:
— А вас, Розенберг, — негромко произнес Баник, — я попрошу остаться…

В Москве решение о переводе части производственных мощностей Германии восприняли неоднозначно. То есть Сталин и Куйбышев, которые, собственно, и явились инициаторами такого перемещения, разумеется, были «за»: Сталин — потому что прекрасно понимал невозможность осуществления принесенных Беловым идей и технических решений на существующем советском производстве, Куйбышев — потому что лучше всех остальных представлял слабость промышленно-экономической базы СССР. Их активно поддержали нарком внудел Киров, нарком обороны Ворошилов и, неожиданно, первый секретарь Закавказского крайкома ВКП(б), фактически руководивший ЗСФСР, Берия. Первые двое поддержали решение о размещении германских производств в Союзе ССР, просто полагая, что товарищу Сталину виднее. Впрочем, Ворошилов еще надеялся на то, что новые промышленные мощности позволят скорее довооружить и перевооружить РККА. Берия же рассчитывал на то, что часть производств попадет на Кавказ. Он вышел на заседание Совнаркома с готовыми выкладками о Чатаурском месторождении марганца, об электростанциях на Дзорагете, Риони, Раздане, нефтяных и газовых месторождениях, а потому настаивал, чтобы химические производства, особенно — новые, строились в ЗСФСР.
Поддержал перевод германских предприятий в СССР и нарком здравоохранения Семашко, вновь назначенный на эту должность в связи с арестом наркома Каминского. Он считал, что использование новых, передовых технологий и подготовка соответствующего контингента профессионалов для их обслуживания позволят значительно сократить производственный травматизм и снизить процент профессиональных заболеваний.
Наркомы внутренней торговли и пищевой промышленности Вейцер и Микоян вместе с наркомом путей сообщения Кагановичем предпочли воздержаться, заняв позицию «примыкания к большинству». Они мотивировали свое решение тем, что их наркоматы не связаны напрямую с машиностроением и большой химией, так что сами они в этом не разбираются и сотрудников своих занимать несвойственными им делами не станут.
Против выступил нарком лесной промышленности Лобов. Он сомневался в необходимости отвлечения сил от его леса, продажа которого приносила изрядный валютный куш. Семен Семенович упирал на то, что на валюту можно купить те же станки, даже те же заводы куда скорее, причем оборудование будет новое, а не бывшее в употреблении, как у немцев.
Сталин слушал его разглагольствования с каменным лицом, а Куйбышев морщился чуть ли не на каждом слове. Лобов представлял собой обычное явление новой советской бюрократии: безграмотный и амбициозный руководитель. Валериан Владимирович хорошо помнил, как «деятель» сперва, командуя ЧК Башкирии, чуть не довел башкир до мятежа, как потом развалил работу топливного управления и Нефтесиндиката СССР, как оказавшись с подачи троцкистов на должности председателя ВСНХ РСФСР, превратился в «свадебного генерала», чьи реплики даже не принимались в расчет. А наркомлес все разливался и разливался курским соловьем, рисуя великие перспективы лесоторговли…
— Лобов, у вас есть удивительная черта, — наконец не выдержал Куйбышев. — Вы с удивительным постоянством разваливаете любую работу, которую вам поручают. И в этом вы поразительно целеустремленны!
Семен Семенович осекся на полуслове, хотел было дать гневную отповедь, но Куйбышев начал с цифрами из знаменитой записной книжки излагать факты разложения Наркомата лесной промышленности. Речь его напоминала речь прокурора на суде, и все невольно притихли…
— Товарищ Куйбышев, — прервал Валериана Владимировича спокойный глуховатый голос Сталина. — Сейчас здесь решается другой вопрос, и не стоит переводить его обсуждение в рассмотрение недостатков наркомата товарища Лобова.
Куйбышев понятливо кивнул и сел на свое место. Следующим против выступал нарком внешней торговли Розенгольц.
— Такое решение может привести к эмбарго! — Аркадий Павлович вытер вспотевшее лицо надушенным платочком. — Мы и так только-только вышли на нормальную торговлю и вдруг — вот тебе! Ведь в этих предприятиях есть не только немецкие акции…
— В крайнем случае, мы сможем представить эти предприятия в качестве концессионных, — подал голос нарком по инделам Чичерин, только-только восстановленный в этой должности.
Он хорошо представлял себе проблемы, вызванные подобным решением, но вовсе не горел желанием снова оказаться на пенсии. Возвращенный к активной политической жизни волей Сталина, он старался лишний раз подтвердить правильность такого решения и тут же заявил, что выгоды от усиления промышленности очевидны. О том, что с другой стороны такое действие вызовет значительное осложнение внешнеполитического положения СССР, Георгий Васильевич разумно умолчал.
Против оказался и нарком водного транспорта Пахомов. Он сообщил собравшимся, что для перевозки такого количества оборудования, станков и механизмов Советский флот просто не располагает соответствующим тоннажем.
— А кроме того, — говорил Николай Иванович, — такая нагрузка на Ленинградский порт невозможна! У нас не хватит ни разгрузочных механизмов, ни площадок хранения, ни пропускной способности подъездных путей.
— Товарищ Каганович? — негромко спросил Сталин, и Лазарь Моисеевич, подпрыгнув, словно игрушка на пружинке, вскочил. — Это так?
— Так, но не совсем, — быстро ответил Каганович. — Мой наркомат уже давно предлагал родственному наркомату водного транспорта принять на вооружение, так сказать, давно действующий у нас циклично-сетевой график работы. А так и суда и вагоны простаивают.
— Товарищ Пахомов, это так? — Сталин посмотрел на наркома водного транспорта. — Товарищ Каганович сказал верно, ничего не напутал?
Пахомов осекся и замолчал. Затем принялся путано оправдываться, но Вождь резко оборвал его:
— Извольте отвечать по существу. НКПС предлагал? Вы не приняли? И теперь ссылаетесь на некие объективные причины, так?
Пахомов молчал. Куйбышев что-то написал на листке в записной книжке, вырвал его и передал Кирову. Тот бросил быстрый внимательный взгляд и, кивнув, спрятал листок в карман френча. Пахомов содрогнулся: за Кировым уже закрепилось прозвище «Железный Мироныч», и это прозвище звучало даже страшнее «Железного Феликса»…
Но самое сильное сопротивление оказал Орджоникидзе, посчитав перевод немецких предприятий атакой на его наркомат.

17

ТРОЦКИЗМ НЕ ПРОЙДЕТ!
Органами народной безопасности Германской Советской Федеративной Социалистической Республики был вскрыт международный шпионский заговор, инспирированный троцкистскими силами. В число заговорщиков входили: бывший министр труда ГСФСР Артур Розенберг, вдохновители левацких направлений Рут Фишер и Исаак Чемеринский, бывший секретарь ЦК КПГ Хайнц Нойман и еще несколько таких же отщепенцев. Нити заговора тянулись к разоблаченным троцкистским предателям Радеку, Зиновьеву и Хрущеву.
Народ Красной Германии резко осудил изменников и с воодушевлением встретил вынесенный им суровый приговор, в который раз доказав, что никому не дано обмануть классовое чутье и рабочую совесть. Троцкизм получил свою суровую и справедливую оценку!
«Правда», 2 февраля 1935 г.

Отдельной темой шло создание полимерной промышленности. И тут Александру было проще всего, так как это была практически его специальность. После реорганизации треста Химволокно появилась возможность освоить выпуск полиэтилена и прочих полимеров, так необходимых военной, да и мирной промышленности.
И главным успехом в этом деле было создание линии по производству параарамидного волокна. Сорок тонн в год производились на уникальном оборудовании, под плотным контролем НКВД и лично товарища Кирова. Александр в гриме и под оперативным прикрытием трижды выезжал в Челябинск для решения проблем с производством, пока не заработал такой нужный стране конвейер.
Материал, названный сталинитом, шел, прежде всего, на корпуса новейших штурмовиков и снаряжение для пехотных штурмовых групп, которые стали готовить в подмосковном Алабино.
Там Александр тоже бывал, и тоже в гриме, в составе представительной делегации, отвлекающей внимание от него. По результатам таких проверок Александр всегда писал пространный меморандум, который потом тщательно прорабатывался Управлением физической и боевой подготовки НКВД.
Но в данный момент на столе перед Сашей лежала папка с документами по организации геологоразведочных экспедиций в Восточную Сибирь и на Север, для поисков новых месторождений. Тут он ничем помочь не мог, так как всё то немногое, что он знал, уже указал в специальной справке, поэтому поставив личный штамп «Ознакомлен» и печать с личным номером, закрыл папку и потянулся. Время было уже позднее, но Кремль работал круглосуточно. Можно было спуститься в столовую и получить полноценный обед из трёх блюд, а можно было заказать еду прямо в кабинет, но перед этим Саша дисциплинированно завязал папку, опечатал и вызвал спецкурьера, который должен был вернуть документы в отдел.
После того как он расписался в сдаче документов, Александр наконец-то принял решение и уже протянул руку к телефону, как тот взорвался требовательной и резкой трелью.
— Четыреста двадцатый кабинет.
В трубке раздался глуховатый голос Сталина.
— Саша, поднимись ко мне.
— Иду, дайде.
Закрыв и опечатав дверь, Александр кивнул сотруднику НКВД, сидевшему у лестничной клетки, и поспешил в рабочий кабинет Сталина, гадая, чем вызвана такая срочность.
В приёмной, несмотря на поздний час, сидели три человека. Незнакомый комбриг и два штатских с толстыми папками в руках.
Поскрёбышев — бессменный секретарь Сталина, лишь кивнул на приветствие Александра и махнул рукой «проходи, мол».
В кабинете кроме Сталина находился Лаврентий Берия, в данный момент — народный комиссар внутренних дел, после того как Кирова перебросили заведовать новым Наркоматом идеологической и воспитательной работы.
— Товарищ Берия. — Александр кивнул наркому, пожал протянутую руку и после разрешающего кивка Сталина присел на стул.
— Ты хотел посмотреть на того, кто написал программу подготовки штурмовых и противодиверсионных групп? — Сталин усмехнулся, гладя прямо в глаза Берии. — Смотри.
К чести Лаврентия Павловича, тот даже бровью не дёрнул, и только в глазах что-то такое непонятное зажглось, словно какой-то старый пасьянс наконец сложился. Он помолчал, чему-то улыбнулся и произнёс:
— Ну тогда слушай, товарищ Саша. Мы же сейчас фактически в состоянии войны с Польшей. Те после начала гражданской войны буквально взбесились. Поняли, что от Германии больше угрозы нет, и начали потихоньку гадить в приграничной полосе. Диверсии, похищения, и просто убийства. Ну мы и направили три штурмовые роты туда на практику. Обстрелять, да и просто посмотреть на людей в боевой обстановке.
И тут как раз прорыв крупного отряда с сопредельной территории. Пилсудчики недобитые да белогвардейская сволочь. И знаешь, пограничники бы их пропустили. Шли пешим ходом, через болота, да ночью в дождь. Даже пушку тащили. А алабинцы сразу след взяли. Словно волкодавы. Нагнали их возле хутора Деревеньки. Двадцать человек, с ручным вооружением, против трёх сотен бойцов с пулемётами и одной пушкой. И знаешь, они их просто вырезали. Как курей. Почти без стрельбы. Глушители на автомат тоже ты придумал?
Александр кивнул. Пистолет-пулемёт Дегтярёва, лишённый защитного кожуха деревянного приклада, но получивший простой, но эффективный вихревой глушитель и удобную откидную скобу-упор, стал смотреться довольно монструозно, но работал отлично.
— Под конец постреляли немного, их там человек пятьдесят оставалось. Но в итоге — только десять пленных. А наши не потеряли ни одного человека. Броня эта… тоже ты, наверное? — И не дождавшись ответа Александра, продолжил: — Никто не ушел. Ты мне вот что скажи. Эта вот программа она только для штурмовых подразделений? Ещё что-то можно?
Александр молча посидел, подбирая слова.
— Я что хочу сказать, товарищ народный комиссар. Спецназ этот или Осназ, как ни назовите, это очень специфический инструмент. Ну как шпага. Может в долю секунды прикончить тяжеловооруженного рыцаря, невзирая на доспех. Но если получит удар сбоку, просто сломается, словно спичка. Так и штурмовые подразделения. Хороши они именно при штурме или вот, как сейчас, при зачистке. Но если вдруг нужна будет глубинная разведка — полягут все ни за грош. Можно сделать и для разведки свой курс. Но тут важно что… Инструкторы наши и так всё знают, и всё умеют. Всё, и даже больше. Но вот учить бойца нужно не всему подряд, а только тому, что нужно в данной боевой ситуации. А у нас часто получается, что мы хотим сделать из бойца универсала, а получаем посредственность во всех областях, хотя могли бы иметь качественного профессионала в одной-двух специальностях. Поэтому можно выделить грубо несколько таких логических кустов. Ближняя разведка — диверсии, штурмовые операции — захват, и глубинная разведка — диверсии. Таких спецов нужно готовить на конкретный театр военных действий, и если переучивать на другой, то делать это спокойно и основательно. Ну и физическая защита — телохранители. Это вообще особая статья. Там и психотип подбирать нужно, и вообще.
Поэтому я предлагаю создать учебный центр на базе Алабинского полка. Собрать туда снайперов, взрывников-диверсантов, просто охотников и специалистов по физической подготовке. Я, конечно, помогу, чем смогу, но мне просто не разорваться. Да и специалистов классом выше себя я уже встретил очень много. Беда в том, что почти никто сейчас не представляет, как будет выглядеть война завтрашнего дня, и во всём мире сейчас готовят людей к прошедшей войне. А мы всё-таки пытаемся готовить к завтрашней.
— Как чётко всё разложил. — Берия покачал головой и посмотрел на Сталина.
— Не смотри на меня так. — Сталин прищурился. — Совсем не отдам. Будешь привлекать как консультанта, и то не всегда. Будет у тебя три часа в неделю. Вот их и расписывай, как хочешь. Хоть по часам, хоть по минутам. И я не торгуюсь. — Сталин чуть повысил голос. — И ещё, Лаврентий. Лучше будет, если об участии Александра Сталина никто не будет знать, кроме тебя. Ему, кстати, ещё в школе учиться. — Он пыхнул трубкой, и в воздухе повисло плотное облако дыма.
— Дайде, а нельзя экстерном сдать? — поинтересовался Александр. — Ну нет моей мочи сидеть в школе ещё три года. Это ж сколько дел можно сделать?
— Каких ещё дел? — Сталин подозрительно нахмурился.
— Ну вот хочу, например, написать ТЗ на автоматический и реактивный гранатомет, но нужно встречаться с Грабиным и Таубиным. В идеале конструкторов-пушкарей и профильных инженеров вообще нужно свести в одно КаБэ и выдать им такую же пачку техзаданий, но заниматься этим должен наркомат вооружений, а они и так уже на меня посматривают с подозрением. Люди-то совсем не дураки, складывать два и два научились. Потом нужно обязательно создать аналитический отдел. Для начала при центральном комитете, а там посмотрим. По управляемому вооружению затык. У Королёва авария за аварией. Нужно идти по всей цепочке и понять, где провал. Да мало ли ещё.
— Рано или поздно все странности, что тебя окружают, всё равно просочатся. — Лаврентий Павлович развёл руками. — Тут нужно или дезинформационную игру проводить, или оперативное прикрытие строить.
— Вот и займись. — Сталин хмуро кивнул. — Режим по этой теме — максимальный. А Таубина этого я помню, — ворчливо произнёс Сталин. — Что ни проект, то какие-то потёмкинские деревни. Прожектёр. А вот Грабин просто молодец. Светлая голова. Представляешь, Лаврентий, он додумался привлекать врача-физиолога для проектирования органов управления пушками. Чтобы человеку было удобно.
— Так для этого и встретиться нужно. Сделать, так сказать, внушение. Ну и конечно, техзадание максимально подробное, и грамотного инженера в помощь. Всякий человек хорош, будучи использован на своём месте. А Грабин да, молодец, конечно. Но вот у нас в пехотной роте, кроме пулемётов и гранат, вообще ничего нет. Некому даже мины перед позицией выставить. А если танки попрут?
— Артиллерию запросят, нет? — Берия улыбнулся и поправил пенсне.
— Да какая артиллерия на поле боя? Будет такое месиво и неразбериха. Ни артиллерии не будет, ни самолётов. Ну, то есть будут, но далеко не всегда. Самолёты зависят от погоды и связи, а артиллеристам нужно для начала приготовиться, выставить координаты и корректировщика. Это сработает в обороне, а в наступлении? А тема с самоходными артустановками опять забуксовала.
— Я читал твою записку. — Сталин вздохнул. — Работаем, но не всё сразу.
— Так и не надо сразу, — согласился Белов. — Но тормозим мы просто кошмарно. Там подпихнуть, тут наказать. По заводам проехать, А тут ещё школа эта…
— Я тебя понял. — Сталин отложил трубку. — Давай иди, отдыхай, завтра продолжим, ладно?
Когда Белов ушёл, Сталин вопросительно посмотрел на Берию.
— Дельный парнишка. — Берия кивнул головой. — Но один всё равно не справится. Просто не знает, как работает наша система. Мы порой буксуем, а уж он и подавно. Надо под него отдел создать.
— А чем тебя ОИП не устраивает? — Сталин встал, поднял руки и глубоко вздохнул, прочищая лёгкие, как научил его Александр.
— Можно и в этом отделе, — согласился Берия, — но я предлагаю сделать ещё что-то вроде военного контроля. Откомандировать туда из РККА комкора из неболтливых, или даже командарма, и пару моих сотрудников в чинах, чтобы страх нагонять. А его будем пристёгивать как члена комиссии с правом решающего голоса. Он же пользуется изменением внешности для поездок на заводы? Ну вот слепим ему такую личность и дадим полномочия. Заодно посмотрим, как он будет руководить.
— Нечего там смотреть, — заметил Сталин и, походив по кабинету, сел. — Мою охрану так гоняет, даже дым идёт, а они ему в рот заглядывают. Что сегодня скажет их великий учитель. — Иосиф Виссарионович фыркнул. — Но с комкором ты хорошо придумал. В такой тени можно и слона спрятать.

А с утра невыспавшийся Белов сидел за партой на уроке географии и слушал про повышение добычи каменного угля в три раза в тридцать первом году по сравнению с двадцать пятым годом, про речь товарища Сталина на XVI съезде ВКИ(б) и про основные принципы размещения производительных сил в СССР. Но голова его была занята совершенно другим: по сводкам с предприятий результаты были такими, что впору за голову хвататься! При чтении докладов Харьковского, Кировского и Пермского заводов Сашу не покидало ощущение, что ему сообщают о результатах уроков труда в школе для дефективных детей! Хорошо, допустим, цементированная броня по методу Круппа — кстати, надо бы узнать, за каким чертом броню покрывают цементом?! — не идет, хотя какое к этому отношение имеет отсутствие всякого присутствия светильного газа на заводах? И уж до кучи: светильный газ — это ацетилен, или они тут называют «светильным газом» что-то другое? А вот как объяснить тот милый факт, что какие-то там «долбежные станки» выходят из строя по пять-шесть раз за смену? На этих станках что — долбоклюи работают?! Или вот еще прелестный пассаж из последней сводки: «Стахановец тов. Редько отказался предоставить закрепленный за ним станок с маятниковой подачей для нарезания пазов коленчатых валов, мотивируя отсутствием лекал». И что? Этого Редько в Магадан отправить, или того, кто лекала не предоставил? Или вообще кого-то, кто не обеспечил наличия «пазонарезательного» станка, а вместо него решил использовать станок с маятником? Интересно, а кукушка на этом станке есть?
— …Так что же говорит Энгельс о плановом производстве? — учитель географии Николай Петрович Коган оглядел класс поверх очков. — Нам ответит… ответит нам… Александр Сталин, пожалуйте-ка к доске.
Сашка не с первого раза расслышал, что обращаются к нему, и учитель был вынужден повторить вопрос. Кто-то на задних партах хихикнул.
— Весельчак может пока подготовиться, — сурово произнес Коган. — Ну же, Белов, мы ждем…
Александр крепко задумался. Разумеется, в институте он изучал произведения классиков марксизма-ленинизма, но это было давно, и он решительно не помнил, чего там кто сказал по какому поводу и говорил ли вообще? Однако двойка в его планы как-то не входила…
— Николай Петрович, я должен произнести точную цитату дословно? Если да, то я не помню ее наизусть, — сообщил он, деланно понурив голову. — Но могу сказать своими словами.
— Просим, — кивнул головой Николай Петрович. — Я понимаю, что вы, Белов, не Энгельс…
«И слава богу, — подумал Сашка. — Вот только педерастии мне ко всему прочему и не хватало!» А вслух сказал:
— Энгельс утверждал, что никогда стихийное производство не может с такой же эффективностью решать возникающие перед ним проблемы, как плановое производство, потому что стихийное производство приступает к решению той или иной проблемы, лишь столкнувшись с ней, тогда как общество с преобладанием планового производства может заранее предусмотреть возможные проблемы и принять меры к их ликвидации заранее.
— Это верно, — согласился Коган, — но нас всех интересует, что говорил Энгельс о плановом производстве применительно к распределению производственных сил?
«Твою-то мать! — выругался про себя Белов. — Куда эти силы распределяют и зачем?» Ответа не находилось, но когда-то его преподаватель политической экономии — мужик грамотный и толковый, утверждал, что в его дисциплине, как в математике, одно можно вывести из другого, и он решил рассуждать логически.
— Относительно распределения производственных сил при плановом производстве Энгельс говорит… говорит Энгельс… — Тут старшая половина чуть не ляпнула ехидное «Марксу», но вовремя одумалась. — Энгельс считал, что необходимое распределение сил… по территории… в местах, необходимых для государства… то есть общества… — Белов бросил быстрый оценивающий взгляд на Когана и убедился, что тот вроде доволен. Ну, во всяком случае, брови учителя не лезут вверх от каких-то диких, вновь открывшихся подробностей марксизма. Значит, все идет, как надо, продолжаем… — Распределение производственных сил по территории в необходимых для жизни общества районах возможно только при плановом производстве. Стихийный капитал может размещать производства только у источников сырья… или энергии… — Тут он понял, что если начнет изобретать что-то дальше, то может уехать в неизвестные дебри, а потому остановился.
Николай Петрович помолчал, потом кивнул головой:
— Ну, что же, Белов, вам удалось меня удивить. Я был совершенно уверен, что вы нас не слушаете, пребывая в неких своих эмпиреях, а вы… — Он снял очки, протер их и снова водрузил себе на нос. — Собственно, вы почти точно повторили слова Энгельса, забыв упомянуть лишь о том, что такое общество должно быть еще и гармонично развитым… Можете сесть на свое место. А вот кстати, Семенов, вы так весело хихикали. Наверное, вы точно знаете, что конкретно Энгельс понимал под гармоничным развитием общества?
Саша шел на свое место, пытаясь понять: какого пса на уроке географии ему устроили допрос по творчеству Энгельса. По его воспоминаниям, Энгельс был не самым хреновым историком, но географом он не был совершенно точно. Это же Фридрих Энгельс, а не Жак Паганель!
И тут его осенила просто-таки гениальная мысль. Чертов Пидорих Энгельс был все-таки гений, мать его! Реально гений! Значит так: у нас проблема: хреновое оборудование и не хватает квалифицированных рабочих, мастеров и инженеров. Зато есть много территории, и в стране — спокойствие. У немцев есть отличное оборудование, хорошие квалифицированные рабочие, инженеры, мастера. Зато в стране — война на всю катушку. Следовательно…

На станции Малоярославец в осенний предрассветный час было тихо. Только одинокий маневровый паровоз ОВ свистнул, да и то как-то неуверенно, и снова наступила тишина.
Мастер Фердинанд Майер тяжело переступил с деревянного протеза на здоровую уцелевшую ногу и посмотрел на часы. Без четырнадцати с половиной минут пять. Пора бы уже первой смене быть в депо…
— Гутен морген, камерад Майер, — из серого сумрака вынырнул Петрушин, слесарь ремонтного участка. — Не опоздал?
— Допрое утрё, товаристч, — степенно поздоровался Фердинанд. — Ви ест вофремя.
Но Петрушин уже не слушал, бодро шагая к корпусам депо. И тут же раздался мелодичный свист, хруст гравия, а следом — и песня. Перед Майером появились двое мужчин и три женщины. Мастер узнал их: отец и сын Волобуевы а вместе с ними — три подружки-табельщицы: Олья, Валья и Наталья. Волобуев-младший насвистывал бодрый марш, а фройлян-комсомолки жизнерадостно распевали:

А ну-ка, девушки, а ну, красавицы,
Пускай поет о нас страна!
И звонкой песнею пускай прославятся
Среди героев наши имена!

— Рот-Фронт, товарищ Майер! — парень вскинул вверх сжатый кулак.
Девушки перестали петь и тоже отсалютовали. «Рот-Фронт!». Старший же Волобуев степенно наклонил голову. Он был машинистом и никакого отношения к Фердинанду не имел, но уважал немца за мастерство и качество работы, который платил ему тем же. Майер так же степенно кивнул, а затем произнес:
— Сын у тебя, Ифан Ифановитщ, работает каращо. Мастер карощи. Б…ь буду, карощи мастер ист. Буду писайт — ударник.
— Данке шен на добром слове, Фердинанд Гансович, — Волобуев остановился и достал из кармана пачку дешевых папирос «Мотор». — Угощайся.
Майер взял папиросу, чиркнул зажигалкой и протянул огонек машинисту. Мужчины закурили. Молодежь уже ушла в здание депо, мимо торопясь прошагали еще несколько рабочих. Они на ходу приветствовали Майера и Волобуева, торопясь не опоздать к началу смены.
— Как сын, Фердинанд Гансович? — спросил Волобуев негромко. — Пишет?
— Я-а-а, — протянул мастер. — Пишет, я-а-а. В послетний письмо пишет — обер-лейтенант ист сделать его. Я ему писайт, он не встречать твой сестры сына? Он пишет — не встречать.
— Ну так что ж? Свободное дело. Твой-то — артиллерист, а наш-то в броневиках воюет… — Волобуев-старший затоптал сапогом окурок и протянул Майеру мозолистую ладонь. — Ну, бывай, Фердинанд Гансович, пойду. Да, в обед подойди к моему — баба моя тебе пирога с капустой передавала.
— Спасипо, — поблагодарил немец.
Ему хотелось сказать еще что-нибудь хорошее и доброе старому машинисту, но пока он подбирал слова, Волобуев уже ушел.
Майер снова посмотрел на часы. До начала смены оставалось пять минут десять секунд. Он с досадой прицокнул языком: в это время все уже должны переодеваться, а тут еще восемь человек не пришли. Хотя нет, не восемь, а шесть…
Мимо Майера вприпрыжку пробежали два ученика — Шутин и Шутов. Димка и Митька. Рабочие ремучастка, устав путаться в двоих Дмитриях, да еще и со схожими фамилиями, попросту перекрестили одного из пареньков в Митьку.
— Здрасьте, Фердинанд Гансыч, мы не опоздали? — пропыхтел на бегу Димка.
— Найн, — Фердинанд с трудом подавил улыбку. — У вас еще, — снова быстрый взгляд на часы, — трий минут, пять десять и еще четырь зекунд.
— Наддай! — выдохнул Митька, и оба паренька рванулись еще быстрее.
Майер посмотрел им вслед и тепло подумал: «Маленькие, но обязательные. Они успеют. Им не надо переодеваться: они так и ходят… то есть бегают в своих спецовках».
Снова раздался хруст гравия. В депо бежала машинистка мостового крана Люська Онуфриенко. Пробегая мимо Майера, он состроила умильное выражение и пропела:
— Доброго здоровьичка, товарищ Майер.
Мастер молча отвернулся. Люська была, как говорили в депо, «слаба на передок». Точного значения этого выражения Майер не понимал, но смысл уловил сразу же. Вот и сейчас — опаздывает. А почему? А вон сразу видно: под глазами — мешки, платье надето впопыхах, кое-как, и кажется… Майер втянул носом воздух. Нет, показалось, на этот раз — трезвая. Но он уже ловил девицу — нет, не пьяную, а как говорят здесь — «под мухой». Майер хмыкнул: почему «под мухой»? «Муха» — это он понимает, die Fliege. Впрочем, может быть, это от немецкого «залить за галстук»?
Пыхтя и отдуваясь, пошагал мимо широким шагом молотобоец Покровский. Он только молча поднял сжатый кулак и, не глядя на ответное приветствие, поспешил дальше. «Опаздывает на две минуты, — подумал Фердинанд. — Плохо, но… В конце концов, Покровский всегда остается, если надо помочь. Он, конечно, вчера выпил много пива и много шнапса, но…» Однако записал опоздание Покровского в свою книжечку.
Откровенно говоря, Покровский нравился старому немцу. Нравился своей спокойной силой, рассудительностью и готовностью помогать. Правда, он любил подвыпить, и мастер несколько раз видел, как друзья-приятели под руки волокут молотобойца домой, но кто без греха? Во всяком случае, Покровский ни в пьяном, ни в трезвом виде не распускал руки, ни к кому не приставал и даже не орал пьяных песен, как, например, помощник машиниста Фридельман. Майер поморщился: Фридельман сочетал в себе худшие черты русского и еврейского народа. Он был скуп, даже жаден, и норовил выпить за чужой счет. Зато, выпив, становился грозен и неудержим. В его тщедушное тело словно черт вселялся: он приставал ко всем и каждому, лез в драку по поводу и без повода, а если не находилось никого, с кем можно было сцепиться — орал песни, да так, что в соседних домах дрожали стекла. Его давно надо было бы выгнать, но Фердинанд знал: Фридельман — хороший работник, причем даже не помощник машиниста, а самый что ни на есть настоящий машинист. Не хуже Ивана Ивановича. Просто за пьянку свою никак не мог стать начальником паровозной бригады. Несколько раз назначали, да столько же раз и снимали…
Из рассветного тумана вынырнула еще одна фигура. Сутулясь, к Майеру подошел токарь Кулько.
— Я это… Фердинанд Гансыч… С добрым утречком, значица…
— Ты опаздайт на пять минут. И тфатцать тфе секунд. Это ист нарушений арбайтен… трутофой пролетариен дисциплин!
— Твоя правда, Фердинанд Гансыч, — Кулько вздохнул. — Как есть — нарушение трудовой дисциплины. Да только… — он снова вздохнул и махнул рукой.
— Что «только»? — Майер убрал от лица руку с часами. Кулько был исполнительным и грамотным рабочим, а это опоздание было на памяти мастера первым. Поэтому он лишь переспросил: — Что есть «только»?
Кулько помялся, сунул руки в карманы, снова вынул их и посмотрел на свои крупные, мосластые кисти.
— Малой хворает, — выдавил он наконец. — Всю ночь, как есть, на крик исходил. Какой уж тут сон? Вот под утро только и забылся маленько, хвать — ан и проспал…
Майер знал, что у Кулько в семействе трое детей, причем младший — совсем еще грудничок. Он вспомнил, как его Йоганн болел в детстве, как он сам — тогда еще молодой рабочий, не высыпался по ночам из-за криков малыша, как шел на работу с чумной головой. Он похлопал по плечу опоздавшего токаря и ласково сказал:
— Ступай, товаристч. Я не стану записайт тфой опозтаний. Ступай…
Кулько забормотал было слова благодарности, но Фердинанд только рукой махнул: что, мол, тут такого? Товарищ товарища выручать должен…
Он записал еще двоих: пропойцу и бездельника Лагутина и Звонарева — первоклассного кузнеца, но очень уж охочего до женского полу. Лагутин униженно клянчил, чтобы его не записывали, а Звонарев лишь хмыкнул и, скривив рот, пустил в сторону: «Ну, так за все в жизни платить изволь…», и прошествовал в депо с видом короля в изгнании.
Майер уже собирался идти и сам, как вдруг прямо на него из кустов выскочил слесарь Зимин. Увидев немца, он было в испуге отпрянул, но тут же напустил на себя гордый и независимый вид. Кривляясь и гримасничая, он изогнулся в шутовском поклоне:
— Наше вам, камерад Майер. Искать чего тут изволите? Потеряли чего, али не потерямши ищете?
Майер презрительно скривил губы:
— Я искать ты, товаристч Зимин. Ти опаздайт. На тридцать три минут унд четыре секунд.
Мастер потряс своими часами перед лицом рабочего, в ответ на что Зимин зло ощерился:
— А ты и рад! Только и знаешь, что рабочего человека, который своими мозолистыми руками, — тут он сжал перед лицом Майера свои поросшие рыжим волосом кулаки, — подлавливать, да под штрафы да выговора подводить! И ведь все ищешь, все вынюхиваешь!
— Дисциплинен ист дисциплиннен, — ответил мастер спокойно. — Работайт — полючи, нихт работайт — нихт полючи. Ти не работайт — ти не полючи деньги, ти полючи фыкофор! Это ист прафильно, это ист по-сталински унд по-тельмановски.
Зимин нехорошо осклабился:
— Ты не марай святое имя своим языком жандармским, собака колченогая! Тебе бы только и дела, что записать! Понаехали тут, дыхнуть уже нельзя! — Он снова взмахнул цыпкатыми кулаками. — Ну, давай! Пиши, в господа богу, душу, мать! Пиши, морда фашистская!
Майер задохнулся от возмущения. Его, старого рабочего, члена компартии Германии с двадцатого года, его, кто потерял ногу в Гамбургском восстании, его посмели обозвать фашистом?! На глаза сами собой навернулись слезы:
— Ти… Ти… — бормотал он, перезабыв все русские слова, и вдруг выкрикнул: — Ти ист х…! Гофно ти ист!
— Ну конечно, — издевательски согласился Зимин. — Ты же — мастер, да к тому же еще и немец. Ты у нас — человек, а я, русский, простой работяга — х… и говно! Научился у своих капиталистов…
— Что это тут у вас? — к ним незаметно подошел человек в военной форме. — Что происходит? — спросил он с лёгким, едва слышным акцентом.
Майер посмотрел на незнакомца. Что-то в его внешности было нехорошее, отталкивающее. То ли слишком тонкие губы, то ли маленькие, глубоко запавшие глаза, похожие на пистолетные стволы, которые горели каким-то неприятным огнем, то ли руки — крупные, узловатые, с длинными, сильными пальцами. Короче, мастеру он не понравился, и на всякий случай он спросил:
— Ви ист кто? Что ви делайт ун депо? — Подумал и добавил: — Это ист фоенни опъект.
Человек улыбнулся одними узкими губами:
— Я знаю. Я — уполномоченный государственной безопасности Майзенберг. Вот мои документы, — тут он показал книжечку с гербом. — Назначен со вчерашнего дня к вам на станцию и в депо, поэтому и интересуюсь: что здесь происходит?
С этими словами он посмотрел на Майера, потом перевел взгляд на Зимина. Тот демонстративно отвернулся: мое, мол, дело маленькое, вот начальник — с ним и разбирайся.
— Так что все-таки происходит? — в третий раз спросил Майзенберг.
Майер, путаясь и забывая слова, кое-как объяснил, что он — мастер ремучастка, а рабочий Зимин — опоздал.
Майзенберг помолчал, затем сказал:
— Понятно. А ты значит, — он снова вперил свои маленькие глаза в Зимина, — дебаты тут развел, так я понимаю?
— Тоже мне — беда, на полчасика опоздал, — ответил Зимин внезапно охрипшим голосом. — А вони-то, вони… Я ж отработаю, — добавил он после паузы. — Вот те крест!
— Понятно, — сказал Майзенберг каким-то деревянным голосом.
Повисла нехорошая пауза.
— Ну, так, — сказал, наконец, уполномоченный. — Ты, товарищ Майер, ступай по своим делам, а ты, гражданин Зимин, за мной топай. Общаться будем, — и он снова улыбнулся одними узкими злыми губами.
Майер хотел было спросить, когда Зимина вернут для работы, но почему-то промолчал и, тяжело хромая, пошел на свой участок.
Зимин появился лишь к обеду. Был он потный, красный, а оба глаза у него подозрительно наливались черно-фиолетовым. Увидев Майера, он кинулся к нему:
— Товарищ Майер, Фердинанд Гансович, да скажи ты этому… — тут он непроизвольно передернул плечами, — этому… уполномоченному: я ж завсегда…
Майер не очень понимал, что хочет от него Зимин, но видел, что тот перепуган до самых пяток. От него просто разило диким, всепоглощающим ужасом.
Зимин все еще говорил, говорил, стараясь заглянуть мастеру прямо в глаза, но вдруг осекся на полуслове, втянул голову в плечи и рванулся прочь.
Майер оглянулся: к нему неторопливой походкой подходил Майзенберг. Он улыбался, но от его улыбки у Фердинанда по спине пробежал холодок. Старый мастер вспомнил, что вот так же улыбался полицейский, застреливший на его глазах двоих раненых повстанцев. Вот так же он улыбался, одними губами, улыбался — и нажимал на спуск…
— Вы, товарищ Майер, на будущее — сразу ко мне обращайтесь, — сказал он спокойно. И снова улыбнулся. — Меня сюда специально направили, чтобы вот такие вопросы быстро решать. Кстати, этот Зимин, он как — хороший рабочий?
— Э-э-э, — замялся Майер. — Он ист уметь карашо работайт. Уметь, если не тринкен фотка…
— Понятно. А скажите, пожалуйста: если он пару месяцев в депо работать не будет — это большой ущерб плану работ?
Мастер задумался. Большого ущерба, разумеется не будет, но… Это как-то не по-товарищески, хотя Зимин и плохой товарищ. Ведь ясно, что этот Майзенберг устроит Зимину такое… такое…
— Найн. Еко нелься убрать на тфа месяц. Плохо.
— Ну, нельзя так нельзя, — кивнул Майзенберг. — Значит, за свое опоздание он здесь два месяца принудительно и отработает. Спасибо, товарищ Майер, работайте спокойно.
Он повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился:
— Сам товарищ Ленин сказал, что при социализме надо установить на производстве немецкий порядок и немецкую дисциплину. Вот и устанавливайте, товарищ Майер. Устанавливайте, а я — помогу…

— Мой дуче! — Алоизи, постоянный представитель Италии в Лиге Наций отсалютовал и щелкнул каблуками. Затем протянул Муссолини кожаный бювар. — Вот здесь предложения и рекомендации, высказанные правительством Британской империи относительно положения в Германии. Прошу вас ознакомиться.
Муссолини двинул квадратной челюстью, ухватил могучей лапищей протянутое и принялся читать. Перелистнул одну страничку, другую…
— Cazzodi caccare! — от грозного рыка диктатора задрожали стекла в оконных переплетах. — Ты посмел притащить это мне, ceffo?! На что мне эта cazzata?!
— Н-но… дуче… — Алоизи побледнел и отступил на шаг назад. — Ведь Британская империя предлагает нам помощь…
— Ну да, ну да! — Муссолини взмахнул рукой так, словно собирался рубить дрова. — Ты, fesso, не видишь разве, в какую задницу англичане посадили Германию своей помощью?! Где Гитлер, которому обещали миллионы фунтов и закрывали глаза на его делишки? А ты еще не слышал, figlio di putana, чем кончил Крупп, которому обещали место на рынке? Его повесили вместе со всей семьей на пролете в цеху его завода! Va fa’n’fica c такими предложениями! Я не хочу, чтобы Италия повторила судьбу Германии! ВОН!!!
Алоизи выскочил из кабинета диктатора, обливаясь холодным потом. А Муссолини заходил по кабинету, мысленно заканчивая диалог с дипломатом: «А я не собираюсь повторять судьбу Гитлера!»
Он никак не мог успокоиться: казавшаяся легкой и простой кампания в Абиссинии на поверку оборачивалась тяжелой войной, исход которой был до сих пор неясен. Особенно досаждали итальянским войскам эфиопские части, подготовленные инструкторами из русских эмигрантов, а летчики негуса — тоже русские и поляки! — оказались достойными противниками пилотов Реджиа Аэронаутика. Дивизии чернорубашечников показали себя просто сбродом, а регулярные части — совершенно неподготовленными для действий в Африке. И вот с этими «потомками великих римлян», которые только и умеют, что маршировать на парадах, да и то — как-то потешно, вот с ними влезть в гражданскую войну в Германии?! Ну нет!!!
Алоизи давно ушел, а Муссолини все вышагивал и вышагивал по своему кабинету, нарочито громко стуча сапогами. Нужно самым срочным образом решать, что делать? Он может хоть сколько угодно топать и браниться, но надо признать, что англичане не простят ему его пассивности. А остаться один на один с Британией Италия пока не готова. И, возможно, никогда не будет готова…
Муссолини топал все сильнее и сильнее. Что же делать? Что делать? Помнится, этот вопрос задавал один русский революционер…
Дуче резко остановился, словно налетел на столб. Нет, конечно, нет… Хотя… А почему, собственно, «нет»? Собственно, а кто мешает?.. Король? На фонарь! Толстосумы? Туда же! И ведь может получиться, потому что если получится, то любой враг Италии может легко повторить путь этого выскочки Гитлера… В том, что взрыв газа в Нюрнберге не был случайностью, дуче не сомневался ни минуты. Мадонна ведает, как Сталину удалось это провернуть, но удалось однажды — удастся и дважды. И трижды!..
Муссолини поднял трубку телефона:
— Вызовите ко мне Пьетро Секкья.
— Простите, дуче, — голос секретаря был озадаченным. — Кого вы сказали?
Коммуниста Пьетро Секкья, который в настоящий момент отбывает восемнадцатилетний срок. Я жду его через пять часов. А пока я приглашаю к себе советского полпреда.

Эпилог

На этот раз деятели Клуба по международному сотрудничеству слетелись на переговоры без оповещения и предварительных договорённостей. Обстановка в зале перед началом совещания была несколько траурной, что вполне соответствовало ситуации, ведь собравшиеся хоронили самое дорогое и близкое, что было в их жизни — деньги.
Начал заседание по традиции мистер Запад. Поблагодарив всех собравшихся за оперативность, он кратко зачитал сведенные в один документ материалы аналитических служб трёх государств.
— Таким образом, после Великого Взрыва, Германия полностью выключена из подготовки к войне. Гражданские беспорядки и столкновения воинских подразделений разрушают объекты военной инфраструктуры и промышленные предприятия. Кроме того, уже распечатаны склады вооружения и боеприпасов, создававшиеся на период войны, и совершенно расстроена система управления. Наши потери предварительно оцениваются в двести пятьдесят миллионов долларов, и растут, хотя и не вырастут за сумму триста миллионов.
— Как такое вообще могло произойти? — Мистер Юго-Восток потянулся за сигарой, обрезал её гильотиной и, прогрев в пламени спички, раскурил. — Насколько я знаю, немцы весьма тщательно относились к безопасности данного места.
— Наши специалисты утверждают, что был применён какой-то новый тип взрывчатого вещества, несколько меланхолично ответил мистер Северо-Восток. — Анализы, выводы и рекомендации здесь. — Он подбородком кивнул на толстую папку, лежавшую на столе. — Но предварительный диагноз неутешителен. Тот или те, кто владеет секретом такой взрывчатки, могут претендовать на значительный кусок мирового пирога. Представьте себе такой взрыв в центре Нью-Йорка или Лондона. В Германии осколки здания разлетелись почти на три километра, а между тем воронки практически не было, если не считать обвалившегося подвала.
— Что предпринимается? — осведомился мистер Север.
— Мы активизировали поиски среди тех, кто мог быть причастен, кроме того, сейчас проверяем всех учёных, работавших над взрывчатыми веществами, и крупных производителей. Есть некоторые данные, указывающие на французский след. Проверяем, но думаю, что пустышка. — Северо-Восток покачал головой. Даже красный след отработали. Но произвести несколько десятков тонн взрывчатки нового типа, скрытно доставить её в Германию и установить в зале Луитпольда — для красных совершенно немыслимо. Пока всё, что нам известно, это участие в подготовке к взрыву молодого немецкого инженера, выехавшего после диверсии в Швейцарию. Там его следы теряются.
— Но как же мы дальше? — Мистер Северо-Восток нервно забарабанил пальцами по столу. — Все наши планы строились на создании всеобщей нестабильности…
— А что, собственно, случилось? — Мистер Запад усмехнулся. — Ну выпала одна карта из колоды, так используем другие. Напомню, что это был наилучший вариант. Но кроме наилучшего, есть и просто хорошие. Вы, мистер Северо-Запад, должны будете пробить в Парламенте более активное участие Острова в будущих событиях, а вы, мистер Восток, начинайте работать с Францией. Это, конечно, не Германия, но уверен, что за пять-шесть лет мы сделаем из французов хороших солдат.
— А Италия? — подал голос мистер Юг.
Ни в Италии, ни в Германии нам не нужна выжженная земля, отрезал мистер Север. — Поэтому их по возможности нужно капсулировать в сложившихся границах. После войны разберёмся.
— Единственно, что нужно обеспечить, транспортный коридор от Испании и Франции к Польше Австрии и Чехии, — внёс поправку мистер Юг.
Для этого вполне подходит зона, занятая сейчас прозападными войсками. — Юго-Восток кивнул, соглашаясь. — Это прежде всего области, примыкающие к Австрии и Бельгии. Баден-Вюртенберг, Бавария и Рейланд — Пфальц. Жаль, что парням из СС не удалось удержаться в центральных областях, но полагаю, что у них будет возможность отыграться.
— Вы полагаете, что следует бросить французские войска против германских мятежников? — тревожно спросил мистер Юг.
— Я же говорил, что выжженная земля на месте Германии нам не нужна, — терпеливо повторил Север. — Это наши инвестиции, и мы за ними в итоге обязательно придём. А вот работать с Францией, Польшей и прочим европейским отребьем нужно уже сейчас.
И для облегчения нашей задачи предлагаю несколько поднять ставки. — Мистер Север задумчиво посмотрел в потолок из резных дубовых панелей. — Нужно подстегнуть иммиграцию из стран Магриба и африканского Средиземноморья. Эпидемии, там, свержения правительств и прочее. Эта черномазая мразь будет хорошей смазкой для европейской войны.
— Тогда, может, включим и вторую часть проекта «Водоворот»? — Северо-Восток улыбнулся.
— Китай? — уточнил мистер Юго-Запад.
— Нет, не Китай. Их там, конечно, много, но даже прорвавшись вместе с японцами на Дальний Восток, они ровным счётом ничего не получают, даже Сибири. Русские завалят пару тоннелей, и устроят им партизанскую войну. А это надолго. Я говорю об Индийском проекте. Наши друзья с Острова обеспечат этих обезьян оружием и правильным компасом, а второй фронт у коммунистов на Востоке сильно увеличит шансы Европейской армии. И тогда полыхнёт по-настоящему. — Мистер Север довольно улыбнулся. — Так что, господа, предлагаю всем успокоиться. Наши деньги работают и зарабатывают.